Ковровый воздух перерезал дорогу красным полотнищем, убегая туда, где толпились избенки помельче да поплоше, и зачем-то орались там песни, и зачем-то в клочки рвала воздух заправская гармоника в клубах пыли, и почему-то подтенькивал ей откуда-то взявшийся треугольник, в то время как восток темный источал ток, и туда - в темного тока теченье - уводила дорога; в синюю муть синей ночи кто-то оттуда надвигался на деревню, темненькая все шла фигурка, но казалось, что она далеко, далеко и никогда ей не достигнуть нашего села.
В ЧАЙНОЙ
- Да ты сообрази, дубовое твое рыло, - сообрази ты: кто над землей трудится? Мужик - я, чай! Мужику и земля, тоись, в полное апчественное обладание. Акрамя земли, никакой такой слабоды нам не издать; одно стеснительство, слабода ета. На што слабода нам?..
- Забастовщики вы бердичевские!.. - кочевряжился паршивого вида мужичонка.
- Чего буркулы на меня, харя, выпятил? В борьбе обретешь ты право свое! - харкнул на пол рабочий с Прохоровской мануфактуры, молодой парень с проваливающимся носом.
В стороне раздавался громкий гнусавый тенорок:
- Бысть ветер буйный, и занесе меня в кобак; и рекл ми целовальник: "Человече, чего хощеши?" И отвещах ему: "Зелья водошнаго". И сложил той своя пять персты воедину; и бия меня по зубам. И, биен, изыдох...
- А вы видели ль, робята, ефту самую е х у лесную? - обращался лупоглазый, распаренный от жару целебеевский парень к двум ротозеям, тянувшим чай с блюдечка.
Но все покрывала скрипом огромная гармоника, на которой играл парень в шелковой синей сорочке, в набок надетом картузе, с вызывающей харей, застывшей, а пьяные голоса развалившихся вокруг него парней тихонько подпевали: "Трааа-нсвааль, Тра-а-нсва-аль, страа-на маа-яя... Тыы всяя-аа ваа-гнее-ее гаа-риишь".
Чайная была наполнена гостями из окрестных деревень; пар валил столбом; в чайниках, здесь и там, разносили водку; некоторые лопали вонючие сосиски руками прямо с блюдечка.