В одном углу рабочий с подгнившим носом и хриплым голосом уже защищался от налезавшего на него паршивого мужичонки; рядом за столиком проезжий лиховский обыватель, выгнанный из семинарии семинарист, пощипывал козлиную бороденку и распевал на манер дьячка, а в другом углу говорили парни про "еху лесную".
- Ну, ну, чего лезешь! уже и драться сейчас: за вас же, чертовых детей, на огонь лезем; никакого понятия не имеет: ей, братцы, он мне голову едак проломит!
- И шед, возопих: извощиче, извощиче: кую мзду возмеши довезти мя до храмины? И отвещах: "Денарий, еже есть глаголемый "двугривенный", и возседох на колеснице, и возбрыкахся кобыла; и понесе..."
- Ходили, паря, чрез Кобылью Лужу, да и вызвали иетту "еху"; "Черт", а она нам: "Черт". - "Выходи!", а она из кустиков, значит, в белом вся, а мы врассыпную. - А гармоника хрипела, и голоса гудели: "Маальчишка наа-аа-паа-зии-цию пе-шкоо-оом паа-трон прии-неес".
Говорили о том, что японец мутит народ, что близ Лихова проживают шпионы; говорили и то, что железнодорожные рабочие прошлись по полотну с красным "флакам" и что вел их генерал Скобелев, доселе таившийся от всех, а нынче объявившийся народу; что ведьма из деревни Кобылья Лужа отдала черту душу, а перед смертью силушку свою искала кому передать: не нашла, так в тростинку изошла ее сила; по рукам ходили писульки весьма лукавого сорта, чтобы не вставал народ на работу помещикам; читали, качали головами: соблазнительное содержание; но улыбались...
В стороне, молча, сидел нищий Абрам, и оловянный голубь мутно тускнел у него на палке; временами лиховский обыватель подходил к нему и, о чем-то пошептавшись, возвращался к месту, продолжая нараспев выкрикивать свой вздор:
- И возопих гласом велием: "Извощиче, извощиче! Укроти клячу сию!" И бысть велий глас: "Тпру, чертова дочь!" И остановишася кони, яко вкопаннии..." Ей ты, слабода! - бросил он вдруг только что побитому рабочему, уже совершенно пьяному. - Так-то оно так: хорошо это у вас писано, только есть ли у вас свой сицилистический бог?..
- Пррре-доставим небо ворробьям... и водррузим... кррасное знамя... - бормотал тот, совершенно пьяный, - пррро-ли-тарр-ри-ата...
- Ой ли, а не красный ли гроб? - вдруг возвысил голос лиховский обыватель так, что смолкла гармоника, перестали ребята дивиться "ехе лесной", и все головы обратились в одну сторону; но как же сверкали глаза лиховского мещанина: "Слушайте, православные, царство Зверя приходит, и только огнем Духовным попалим Зверь сей; братия, будет ходить меж нами красная смерть, и одно спасение - огонь Духов, царство голубиное приуготовляющий нам..." Долго еще говорил лиховский обыватель и скрылся.
Дивились сельчане дивным речам; и уже одни расходились, другие давно разошлись, а иные, нализавшись казенки прямо из чайника, лежали под лавками, и между ними рабочий с подгнившим носом.