. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
"Зачем ты, биизуумная, гуубишь таво, кто увлекся табой?.. Ужели мииняя ты ни любишь?.. Ни лююбиишь..."
"Таак Бох же с таабой..." Приближается навстречу Чухолка, увязавший наскоро свой узелок, нагоняет Дарьяльского; в вечереющий мрак несутся его возгласы:
- Весьма опечален, что злоключение произошло через меня; не по козням, а по очень простой причине, что... испанская луковица остановила колесо фортуны твоей...
- А, да отстань! - вырвалось у Дарьяльского. - О, прости, Семен, оставь меня одного... Прощай!
Чухолка, приподняв шляпу, недоуменно остается посреди дороги, вздыхает, платком отирает пот: ему некуда, вот уж некуда деваться; до Дондюкова же остается верст двадцать пять.
Вскинул он узелок и направился в Дондюков: не ночевать же в лесу...
Пьяная орава показалась из кустов: "Зачеем ты мииняя завлиикала, зачем заставляяла любить? Должнооо быть, таагдаа-аа ты ни знаала..." "Каак тяшка любви измиинить..." Красная Петра рубашка быстро пересекла им путь.
- Ай да барин? Чаво иетта иён?
- Ишь тоже - приживальщик! - сплюнул кто-то.