А уже окрестность свистела и шипела. Огненные колеса жужжали, кое-где вспыхивали пурпурно-бенгальские, странные светочи6.
Кто-то услышал тихую поступь -- бархатно-мягкую поступь в тишине. Поступь кошки. Это ночной порой кралось счастье. Это было оно. Не понимали, что подмымалось в сердцах, когда в небо били гаснущие искрометы -- золотые фонтаны вдохновения. Не понимали, что вырвало из жаркой груди светомирные вздохи грусти.
Она стояла близко, близко. Что-то манящее, грустно-застывшее почило на ней, и, понимая меня, она смеялась в ласковой безмятежности.
Тогда я сказал гостям: "Вечность устроила факельное празднество. Значит, по лицу земли пробежали великаны. Только они могли выбросить пламя. Только они могли начать пожар7. Только они могли затопить бездну дыханием огня".
11
Все потухло. Мы молчали. Неслись минуты, и мы смотрели на созвездья -- эти слезы огня. Безначальный заплакал когда-то: брызги вспыхнувших слез в необъятном горели над нами. Сквозь хаос пространств посылали снопы золотые друг другу. И аккорды созвездий в душе пробуждали забытую музыку плача. Я услышал чуть слышные звуки рыданий и смеха. Точно роняли жемчуга.
Это она смеялась блаженно. Плакала горько. Тихо сказала, что ночь голубеет, а эмпирей8 наполнен голубыми волнами.
Услышали звучание небес -- прибой волн голубых. Сказали друг другу: "У нее истерика"...
Заискрились белые тучки пенно-пирным золотом. Горизонт янтарел.
Мы простились.