Но, в ночь на 27-ое на 29-ое [так! -- Публ.] мая, был обыск [и] в квартире Зайцева; и между прочим увезена моя машинка, которую я спасал от сырости кучинского помещения в квартире Зайцева (о чем, кажется, составлен протокол); комната П.Н. Зайцева тоже оказалась опечатанной; и [тоже] опять таки ряд деловых квитанций, -- [налоговых] от фининспектора, самообложенья, культурного налога, -- и т.д. оказал[ись]ся [опечатаны] недостижимыми для меня; [и] я даже не знаю, где П.Н. Зайцев хранил эти мне принадлежащие квитанции и счеты, [с редакциями (между прочим и договоры).]

Так что, -- до распечатанья означенных комнат я даже лишен во многом своих гражданских прав, а не только орудий производства, что ставит меня в трудное положение в виду неряшливого ведения дел членами Салтыковского Поселкового Совета, по нескольку раз в год требующими [под угрозой] квитанций об уплате налогов (за старые годы) [и] и при отсутствии [их] оных [предъявляющих] требующих [огромные] пени; таковой случай имел место со мной, вследствии чего я, уежжая в Детское Село, оставил Зайцеву налоговые квитанции и просил его сноситься с Салтыковским Советом и в случае новых недоразумений жаловаться на него.

Полагая, что арест моих бумаг имеет какие-либо политические основания, я дал время ОГПУ ознакомиться с характером [их] моих бумаг; но имея в виду чисто технические неудобства, для меня вытекающие из этого, я уведомил Алексея Максимовича Пешкова (Максима Горького) о своих трудностях; и получил в ответ от него письмо, извещающее меня: по его словам его секретарю П.П. Крючкову было сделано заявление, де "все рукописи и бумаги будут непременно возвращены мне". Выведя из этого заключение, что ОГПУ считает возможным вернуть мне все, взятое у меня, я обращаюсь настоящим заявлением с просьбой:

1) вернуть мне сундук рукописей и машинку, конфискованную у Зайцева.

2) выдать мне бумагу, охраняющую мои права, на случай требований у меня квитанций, расписок и др. документов, запечатанных в комнатах у П.Н. Зайцева и доктора П.Н. Васильева до распечатанья этих комнат и отыскания моих документов.

3) Считаю нужным ознакомить следствие, ведущее дела моих арестованных друзей К.Н. Васильевой, [ее мужа] П.Н. Васильева, [сестры ее] Е.Н. Кезельман, П.Н. Зайцева и некоторых других близких мне [друзей] людей, с которыми я часто встречался у Васильевых, -- с отобранной у меня личной рукописью, написанной для себя и нескольких друзей (а не для печати, или [даже] не для распространения в не большом круге) и озаглавленной "Почему я стал символистом:

(с [последней] этой рукописью в виду огромного материала, отобранного у меня, могли и не ознакомиться); рукопись эта -- результат моих многолетних дум о судьбах западного "Антропософского Общества", членом которого я состоял [в] с 1912 года до 1916-го, после чего стал членом "Московского Антропософского Общества", имевшего свой, отдельный от западного общества устав, легально существовавшего 5 лет при Советском строе; устав [которого] Моск[овского] Общ[ества] был не [разрешен] утвержден в 23 году, после чего деятельность "Моск[овского] Антр[опософского] Общ[ества]" прекратилась, никакой общественной работы не велось; [а друзья,] некогда "сочлены" встречались, как [друзья] люди, связанные многолетней часто дружбой, а не как члены.

Полагая, что аресты некоторых из моих друзей, увоз моих бумаг стоит в связи с делом об "Антроп[ ософском] Обществе", -- решительно ставлю на вид:[что]

a) выше означенная моя рукопись [, озаглавленная] "Почему я стал символистом" -- итог опыта жизни в западном обществе и разочарования в нем при осознании, что Рудольф Штейнер, некоторые из его личных учеников с одной стороны и средний состав членов Западного Общества с другой -- взаимное противоречие не потому, что это общество занимается политикой (его сфера -- культура искусств и наук), а потому что всякое общество типа "А[ нтропософского] О[ бщества]" противоречит внутренней теме антропософии; [моя и друзей моих бывшая связь с Ш] уважение к скончавшемуся в 25-ом году Штейнеру -- одно, а западное "А[ нтропософское] О[бщество]" -- другое; они -- то, что не имеет никакого касания к нашей духовной жизни.

b) в означенной рукописи подчеркнуто, что близкий мне друг К.Н. Васильева первая поняла меня в этой мысли и что мои близкие друзья (ныне арестованные) разделяли мою точку зрения.