И прав был, конечно, сектант, мне сказавший: "У нас есть один лишь поэт, но поэт -- гениальный: поэт этот -- "Блок".
Впечатление от вышедшей книги стихов лишь суммировало пережития трех последних годин; стихи Блока, вошедшие в книгу, переживали мы прежде; еще до печатанья: все стихи А. А. этого времени попадали в Москву, где они распространялись в литературных кружках модернистов. Но, помнится: "Грифы" (писатели, сгруппированные вокруг книгоиздательства "Грифы") относились к поэзии Блока теплей, горячее, чем " Скорпионовцы"; в книгоиздательстве "Скорпион" доминировал Брюсов; и влияние начинающих оттеснялось влиянием Брюсова, считавшего самого себя естественным и единственным поэтическим королем; К. Д. Бальмонт, наиболее популярный поэт модернистов в книгоиздательстве "Скорпион" признавался, iry так сказать, "Мэтром" почетным, а не действительным; В. Иванов, в Москве импонировавший эрудицией, красноречием и годами (он был старше всех), был в кругу "Скорпиона" в то время естественным заместителем "Мэтра" Брюсова; Брюсов, Бальмонт, В. Иванов и были поэтами "Скорпиона" par excellence в те года; Блок был -- "младший"; и -- недостаточно "скорпионовский", чуждый по духу. Поэтому во всех оценках поэзии Блока в кругу "Скорпиона" проскальзывал непередаваемый оттенок холодного вынужденного признания:
-- Хороший поэт, очень-очень хороший поэт, но... И чувствовалось, что "но" продолжается в фразу:
-- Но... Брюсов, во-первых... Бальмонт и Иванов... Хороший поэт, но... нас, скорпионовцев, не удивишь им: мы -- сами с усами...
Так, центр почитателей Блока в Москве сформировывался естественно где-то меж "Грифами" и "Аргонавтами"...
Широкая публика вовсе не знала поэта; газеты -- ругнулись на книгу.
В московских кружках
Этой осенью (1904 года) я вновь поступил, механически как-то, на филологический факультет; и оказался теперь однокурсником с моим другом С. М. Соловьевым; среди товарищей, филологов первого курса, я помню поэта В. Ф. Ходасевича129, литератора и поэта Б. А. Садовского130, любителя-знатока утончений классической филологии В. О. Нилендера, философа-когенианца Гордона131, Б. А. Грифцова132...
Университет в моей жизни в то время не занимал много времени; помнится мне, как естественный факультет постановкою лабораторных занятий невольно притягивал; став филологом, в Университете почти не бывал я; интересовали меня главным образом лекции кн. С. Н. Трубецкого (по греческой философии) да его семинарии (Платон); у С. Н. Трубецкого был редкий, прекраснейший дар перемещаться в эпоху; глядеть на философа не сквозь призму XX века, а сквозь призму эпохи его; он умел, отрешившись от норм современности, вдруг низринуться в бездну времен, чтобы вынырнуть в Гераклите133, в Зеноне134 и в Пармениде135; в его изложении образы мудрецов поднимались пред нами с отчетливой яркостью; на семинариях по Платону С. Н. Трубецкой, предоставляя свободу высказываний студентам, умел создавать атмосферу серьезной, непринужденной работы; и несколько менее удовлетворяли меня семинарии у Л. М. Лопатина, на которых читали мы с комментарием "Монадологию" Лейбница136; здесь выступали обычно А. К. Топорков137, Б. А. Фохт и талантливый Бердников138; больше во мне пробуждал интерес сгруппированный вокруг Б. А. Фохта кружок139 кантианцев и когенианцев140, гонимый официальными жрецами науки, предавшимися метафизическому мышлению и соплетавшими корни миросозерцании своих с философией Владимира Соловьева (и Л. М. Лопатин, и С. Н. Трубецкой были сверстниками, друзьями, во многом учениками Владимира Соловьева); "Задачи положительной философии" 141 Л. М. Лопатина перекликалися с "Кризисом отвлеченных начал" 142 Соловьева, а в "Ученье о Логосе" 143 и в статьях "О конкретном идеализме" С Н. Трубецкого для нас поднимались проблемы, уже возбужденные Соловьевым. В то время во мне пробуждалися чистые теоретико-познавательные запросы; и философия Владимира Соловьева казалась мне отвлеченно-метафизической и не основанной на подлинном гносеологическом анализе; в Соловьеве меня привлекал дух прозрения, мистики, интуиции; к неокантианству меня влек рассудок; и я с увлечением продолжал изучение кантианской литературы; руководитель студентов, приверженных Канту, Б. А. Фохт, дал очень мне много своими прекрасными указаниями, советами и разъяснением некоторых для меня спорных пунктов кантианской литературы.
Я помню: студенты-философы организовали кружок, посвященный Владимиру Соловьеву; среди участников я отмечу: Свенцицкого, будущего священника П. А. Флоренского144 (бывшего в это время студентом духовной академии), Эрна, С. М. Соловьева, Сыроечковского и др.; образовалась секция истории религии при филологическом студенческом О-ве; и мы там собирались под председательством С. А. Котляревского145 (ныне профессора); эти собрания секции привлекали много публики: привлекли к ним студентов, курсистов и академиков Лавры146; здесь действовали: Флоренский, Свенцицкий и Эрн; помню: я здесь читал свой доклад "О целесообразности", П. А. Флоренский доклады "О философии Канта" и "О чуде", Грифцов "О новейшей поэзии", Свенцицкий "О мистике Метерлинка".