Главная деятельность кружка "аргонавтов" перенеслась на "среды" вошедшего с нами в контакт П. И. Астрова, с которым меня познакомил неистовый Эллис, выдумывавший парадоксальнейшие сочетанья людей; результатом сближения астровского кружка с аргонавтами неожиданно возник сборник "Свободная совесть". Ядро астровцев-аргонавтов составили: П. И. Астров, А. М. Астрова147, старый художник Астафьев143, Шкляревский (учитель гимназии149), Эллис, Я. Эртель, П. Батюшков, М. И. Сизов, Соловьев, Христофорова, Шперлинг, В. П. Поливанов, Рачинский и некоторые другие; здесь часто бывали Н. И.150, В. И.151 и А. И.152 Астровы (братья П. И.), Эрн, Свенцицкий, Флоренский и некоторые деятели московского судебного мира, выслушивавшие горячие речи Эллиса, пропагандировавшего символизм, культ Бодлера и Данте. Вопросы общественности перекрещивались здесь с эстетикой.
"Среды" Астрова длились несколько лет; здесь являлись впоследствии разнообразные люди: проф. И. Озеров (с нами беседовавший на тему "Общественность и искусство"), проф. Громогласов153 (из Академии), прив.-доц. Покровский154, Бердяев и В. И. Иванов; П. Д. Боборыкин155 однажды прочел здесь доклад. Многообразные темы докладов сменяли друг друга; в сезон 1904--190S годов мне запомнились рефераты: мои ("О пессимизме", "Психология и теория знания", "О научном догматизме", "Апокалипсис в русской поэзии"), Эллиса (2 доклада "О Данте"), М. Эртеля ("О Юлиане"), Сизова ("Лунный танец философии"), Шкляревского ("О Хомякове"), П. Астрова ("О свящ. Петрове"); В. П. Поливанов читал свою повесть, поэму "Саул", Соловьев -- им написанную поэму "Дева Назарета " и т. д.
Впоследствии "островская" общественность вылилась в кадетизм; и мы с ней разошлись ("аргонавты" держались гораздо левее); но дружеское отношение с П. И. Астровым сохранили надолго мы. П. И. Астров в те годы старался естественно сочетать устремление к эстетизму с моральным, сверкающим пафосом; этот-то пафос нас влек к нему.
Продолжался кружок "скорпионовский"; собирались у "Грифов", у Брюсова, у Бальмонта; бывали и на моих воскресеньях; читателю станет понятно: общенье с людьми отнимало все время.
В те месяцы как-то особенно напряглись отношенья мои с В. Я. Брюсовым; в разговорах, во встречах с ним напряжение вырастало; с особенной остротой вычерчивалась наша прямая противоположность во всем; прежде Брюсов старался ко мне подойти (мы обменивались часто письмами); но в подходе ко мне ощущал постоянно я некоторую предвзятость и обостренное любопытство, меня заставлявшее как-то сжиматься; теперь, точно скинул он маску; весь стиль наших встреч -- откровенное, иступленное нападение Брюсова на устои моего морального мира; и я отвечал непредвзято на это -- перчаткою, брошенной Брюсову; между нами господствовал как бы вызов друг друга на умственную дуэль; все то чувствовалось, что между нами в глубинах туманного подсознания нашего назревает конфликт; и порой мне было не по себе в "Скорпионе"; да, если бы не С. А. Поляков, с неизменной мягкостью выраставший меж нами, смягчавший углы меж нами, наверно, я б с очень громкою ссорою с Брюсовым отошел от "Весов". Но С. А. гарантировал мне свободу всех действий: и я -- оставался в "Весах".
Борьба с Брюсовым мне далась не легко: предо мною порой раскрывался "маг" Брюсов, не брезгающий гипнотизмом и рыщущий по сомнительным оккультическим книжкам, как рысь по лесам, за отысканьем приемов весьма подозрительного психологического эксперимента; открылся мне внутренний "лик"его, темный, напоминающий лик душителей, изображенных им в драме "Земля" 156. Мне был чужд, неприятен, и более того, отвратителен этот "Брюсов", сидящий в Валерии Брюсове, делающий порою большого поэта носителем бесноватого из Гадарры.
К причинам, способствовавшим моей нервной усталости, отнесу и начавшиеся вкруг меня медиумические явления (стуки и шепоты), для прекращенья которых я обращался к Флоренскому и епископу Антонию за советом. К концу года я был совершенно измучен. Меня вызывали давно Мережковские в Петроград; звали Блоки; я помню: в одном очень длинном послании к А. А. жалуюсь на меня угнетавшие обстоятельства жизни; в ответ получаю: приветливую телеграмму от Блоков (А. А. и Л. Д.); в ней -- тревога; и -- зов: "ждем".
Я -- еду.
Январь
Помню: выехал я из Москвы вместе с матерью: мать отправлялась к подруге своей; в атмосфере тревожащих слухов мы тронулись в путь; из отрывочных, нервных газетных известий нельзя было точно понять, что творилось: лавиной росла забастовка; впервые теперь появились не всем нам понятные вести о роли Гапона157.