Я подумал: неловко же пользоваться гостеприимством хозяина, вышедшего на рабочих (рабочим сочувствовал я). Кто тогда не сочувствовал им? Размышлять было некогда; отказаться от комнаты без объяснения с хозяином
-- как-то неловко; да, и притом:
-- Постоят, и -- уйдут...
-- Ничего...
-- Не стрелять же они собираются? Как мы наивны все были в то утро!
Оправившись, поспешил я к А. А.; в этом корпусе обитали, как кажется, все офицерские семьи; все двери квартир выходили в огромнейший каменный коридор, пересекающий корпус; квартира Куб липкого выходила туда же; на двери, обитой, как помнится войлоком (серым) блистала доска: "Франц Феликсович Кублицкий-Пиоттух". И тут я -- позвонился; открыл мне денщик (мы потом с ним дружили, обменивались чаями и понимающими улыбками: "Дома-с, пожалуйте!"); я очутился в просторной, чистейшей передней с высокими потолками пред желтыми вешалками.
-- Пожалуйте.
-- Завтракают.
Дверь распахнулась: и просветлел кусок комнаты с окнами, открывающими широкий и сирый простор; перерезая кусок белой комнаты, там показалась знакомая голова, с волосами рыжеющими, сквозящими заоконным простором; то был А. А. Блок -- в фантастической, очень шедшей, уютной рубашке из черной, свисающей шерсти, без талии, не перетянутой поясом и открывающей крепкую лебединую шею, которую не закрывал мягкий, белый, широкий воротничок; А. А. был в нем без галстука (á-la Байрон). Конечно же: Любови Дмитриевне принадлежала идея рубашки, потом появившейся на Ауслендере161, на Вячеславе Иванове, перенявших фасон тот; лицо закрывали глубокие тени передней; и все же: оно -- показалось мне бледным, а сам А. А. мне показался, конечно же, перерисованным со старинных портретов.
Первый вопрос, им мне брошенный: