А то он похаживал с милою "журкотней"; он журил Мережковского, Гиппиус или меня, обдавая нас мягким уютом своих, таких ласковых взоров (его доброта, бескорыстие, честность меня много раз умиляли); казался тогда доброй тетушкой, старою девою, экономкой идейного инвентаря Мережковских; принимая идеологию Мережковского, будучи верен ей и защищая "идеи" 9 в печати, в общественности, был он цензором этих идей в малом круге; брюзжал, забраковывал то, что могло оторвать Мережковского от общения с порядочным обществом; как гувернер, взявши за руку мальчика, водит его на прогулки, так именно Д. В. важивал Мережковского в свете; и Д. С., точно маленький, боязливо порою поглядывал на сердито-надменного "Диму". Бывало, он выскажет что-нибудь, и -- покосится на "Диму", а "Дима", поджав свои губы, готов приступить к вивисекции:
-- Это -- не дело...
-- А это, вот -- дело!
Я их наблюдал: простовато порою держащий себя Мережковский, бывало, захлопает в воздух глазами и ухнет не к месту какое-нибудь из своих углублений о зверстве иль -- ангельстве, бегает, маленький, и насвистывает пухлыми губами своими, косяся на "Диму" испуганно; "Дима" -- молчит; и Д. С., споткнувшись идеей, робеет и умолкает. И "Дима", невозмутимо спокойный, высокий и статный, поглядывая на Д. С. сверху вниз, очень холодно начинает брюзжать:
-- Но позволь...
-- Тут, во-первых, смешение...
-- А во-вторых, не понимаю я...
Ухнувший громкий "прозор" обдирается от всех чувств; и -- обнажается косточка: очень неважная, тусклая схем очка.
Да, Д. С. доставалося в этих беседах "a quatre", "a trois": от З. Н., от Д. В.; убегал в кабинет: починить свои схемы; и после двоякой, троякой починки Д. В. принимал сочиненное вновь Мережковским; и ставился штемпель: "новое религиозное откровение". И тогда Философов, приняв позу верного возвестителя истины, начинал вывозить эту истину в фельетонах, в статьях: был "Личардою" истины.
Я помню заходы Д. В., порой поздние; и воркотню на них "Дарьюшки", няни З. Н., обитающей в доме и протестующей против поздних гостей.