С каждым членом "коммуны" старался войти я в контакт; мне вменялось общение в необходимость З. Н.
-- Подойдите поближе вы к "Тате"...
-- Поговорите с Антоном Владимировичем.
-- Будет "Дима": куда вы уходите?
И я -- старался: общался -- с Д. В., с "bete noir"173 коллектива
-- с "Антоном".
Он был -- "bete noir"; все движенья его были дико стремительны; тонкий, костлявый, такой изможденный, с заостренным носом, с чернеющими кругами над бегающими зеленоватыми взглядами, с зеленоватым, совсем не здоровым лицом, с очень резкими и порывистыми размахами рук, он носился по комнате, как Хома Брут; и казалось; будто на тонких плечах восседает невидимо оседлавшая Ведьма, которую принимается скороговоркою отчитывать он, потрясая нервически головой с полуприщуренными от напряженья глазами; и -- вдруг остановится в столбняке, приискивая надлежащее выраженье; и -- изможденно присядет на кресло, роняя лицо в изможденную руку (другая висит на коленях); казалось, что он -- иль влетал к нам или обратно выскакивал из квартиры, чтобы, стремительно пролетев по ступенькам, -- нестись на свой "луг". (Мы с Т. Н. говорили шутя, что фигура эскиза Т. Н., заскакавшая в травах под бледной луной, есть А. В.)
Как я помню его, упадающим в кресло с полузакрытыми взорами, со стиснутыми руками, прижатыми к тощей груди, с головой, в знак согласия быстро кивающей; вдруг, как сорвется, и -- примется бегать по комнате с "да-да-да-да-да-да" иль с "позвольте, -- нет-нет"; он носился вприпрыжку; его угловатые жесты (во всех смыслах: внешнем, душевном) всегда нарушали гармонию в "религиозном сознании" Мережковских; ему доставалося едко от возмущенной З. Н., открывающей пикировку, взрывавшую Карташева; и поднималася: непрерывная тяжба между А. В. и З. Н.; тут Д. С. и Д. В. выступали всегда примирителями; успокаивали "Антона"...
Так споры "Антона" с едчайшею "Зиной" подготовляли всегда очередную трагедию этой жизни "коммуны"; А. В. сколько раз, разгласившись, стремительно вылетал из квартиры, громчайше прихлопнувши дверь за собой; и потом, через несколько дней приводился обратно он "Татою" -- на суд и расправу, на увещание и на дебаты проблемы "Антон", после которых сидел -- примиренный, притихший, с полузакрытыми глазами худого, зеленоватого и изможденного лика.
А. В. мне казался всегда замечательным человеком, кипучим, талантливым (до гениальности), брызжущим вечно идеями, из которых не закрепил ни одну он; импровизации Карташева в кирпично-пунцовой гостиной полны были блеска; и Мережковскому был он нужен, динамизируя его мысли и устраивая подвохи благополучию схем: вот, казалось, все -- ясно; и ясно, что историческое христианство -- в параличе; а "Антон" -- тут как тут: неожиданно вынырнет, закивает, поманит соблазном от "древняго" благочестия; и как он прекрасно певал сладким тенором великолепные церковные песни (я помню на лодке его, около Суйды174, гребущим и распевающим с полузакрытыми глазами, -- в закате); в то время в нем было естественное сочетание революционно настроенного интеллигента со старинною, благолепной традицией; Златоуст переплетался в нем с Писаревым; да, А. В. Карташев импонировал мне в эти дни; и меня все тянуло к нему; но мы как-то дичились друг друга; и разговоры -- не выходили; я помню, что раз он сказал мне про "Ризу", титана (которого изобразил в "Симфонии" 175), какие-то не вполне мне понятные фразы; но мне стало ясно: воспринимает меня он по линии " мифа", а не по линии жизни: казался ему декадентом; не очень он верил мне в "тщении" быть правоверным у Мережковских.