Да, каждый по-своему был для меня интересен, по-своему каждый входил в "коллектив" незаменяемой и нужной фигурой, окрашивающей по-своему "целое"; а извне подходил в то время к сложившейся группе то Волжский, то Н. А. Бердяев, то В. А. Тернавцев, которых я видывал чаще других перед жарким камином в гостиной за разговором с З. Н. (впрочем, Волжский недолго дружил с Мережковскими); и З. Н. их тянула в своеобразную атмосо))еру мистического радения мыслей своих, в атмосферу, которую чувствовал каждый и о которой однажды со свойственной ему яркостью бросил слово В. Розанов:
-- Вот уедете скоро в Париж, и опустеет "мистическое логово" ваше... И будут его охранять "Тата" с "Нотой ", да наезжать в опустелое логово Белый...
Действительно: что-то от логова было в квартире, в которой вынашивались в эти годы острейшие религиозно-философские мысли; оранжерея, парник, или "логово мысли", -- такою казалась мне квартира в угрюмом и серо-чернеющем доме Мурузи, встающем доселе пятью этажами своими с утла Пантелеймоновской и Литейного; здесь влияние Мережковского распространялось не книжками, а атмосферою стен, здесь оклеенных красно-кирпичными полосами обой, там -- кирпично-коричневыми, пропитанными сигарой Д. С., надушенными сигаретками Гиппиус и запахом туберозы "Loubin". Я, попав в ту квартиру, беспомощно забарахтался в "атмосфере"; общение с Блоком на первых порах пребывания здесь отступило естественно; кроме того: это время окрашено рядом знакомств: с В. В. Розановым, С. Н. Булгаковым, А. С. Волжским, Н. А. Бердяевым, Ф. К. Сологубом, В. А. Карташевым, В. А. Тернавцевым, П. П. Перцовым176, С. А. Аскольдовым177, Г. И. Чулковым178, Андриевским179 и многими другими писателями и общественными деятелями; каждое из знакомств брало силы; тогда собирались: у Минских, у Сологуба (по воскресеньям), у Розанова (по воскресеньям же), у Мережковских, в редакции формулируемых "Вопросов Жизни" 180 и в "Мире Искусства".
Однажды, когда мы сидели с З. Н., предаваясь перед камином высокой "проблеме", в гостиную из передней дробно-быстро, скорее просеменил, чем вошел, невысокого роста блондин, скорей плотный, с едва начинавшейся проседью желтой бородки торчком; он был в черном, как кажется, сюртуке, обрамлявшем меня поразивший белейший жилет; на лоснящемся полноватом краснеющем (бледно-морковного цвета) дряблевшем лице глянце вел и большие очки с золотою оправой; а голову все-то клонил он набок; скороговоркою приговаривал что-то, сюсюкая, он; и З. Н. нас представила; это был -- Розанов.
Уже лет десять с вниманием я уходил в мир идей его; он казался едва ли не самым талантливым, гениальным почти; но и самым враждебным казался он мне; потому-то с огромным вниманием стал я рассматривать Розанова; он же, севши на низкую табуретку пред Гиппиус, тихо выбрызгивал вместе с летевшей слюною короткие тряские фразочки, быстро выскакивающие изо рта у него беспорядочной, высюсюкивающей припрыжкою; в вытрясаемых фразочках, в той характерной манере вытрясывать их мне почуялась безразличная доброта и огромное невнимание к присутствующим; казалось, что Розанов разговор свой завел не в гостиной, -- в передней еще, не в передней -- на улице: разговор сам с собой о всем, что ни есть: Мережковских, себе, Петербурге; и вот разговор "сам с собой" продолжал он па людях -- о людях, к которым он шел, на которых вытрясывал он свои мысли, возникшие где-то вдали; разговор -- без начала, без окончания, разговор ни с того ни с сего, перескакивающий чрез предметы, попархивающий, бесцеремонный по отношению к собеседнику; было густейшее физиологическое варение предметов мыслительности В. В., -- с перескоками прямо на нас: на меня, на З. Н., которую называл просто "Зиночкой" он, подсюсюкивая и хватаясь дрожащими пальцами рук, очень нервных, -- за пуговицу жилета, за пепельницу, за лилейные ручки З. Н.; руки -- дергались, а коленки -- приплясывали; карие глазки, хитрейше поплясывающие под очковыми глянцами, мне казалось, мечтали о чем-то; они не видали того, что все видят: казались слепыми кусочками, плотяными и карими; в облике Розанова улыбалась настойчиво самодовольная мещанская тривиальность; "мещанство" кидалось нарочно, со смаком, с причмоками чувственных губ; эти губы слагались в улыбку не то сладковатую, приторно-пряную, а не то рисовали насмешливую издевку над всем, что ни есть; да "в открытом мещанстве -- хитер, в своих хитростях -- нараспашку" -- хотелось сказать, созерцая варившего мысли В. В.; мне припомнился жест его рук, когда вынул из бокового [кармана] жилета гребеночку и при нас же пустился причесывать гладкие, точно прилизанные волоса; я подумал, что если бы существовали естественные отправления, подобные отправлениям "просфирни" 181, то Розанов был бы "просфирником" какого-то огромного храма; да, он где-то пек (в святом месте), а, может быть, производил беззастенчиво физиологические отправления своей беззастенчивой мысли; начинал их на улице, у себя в кабинете; и отправления эти продолжил теперь он при мне и З. Н. Мысли как-то совсем неожиданно кипели и прядали пузырями со дна подсознания; безо всякого повода выскочили две-три фразы из моего "Письма студента-естественника", напечатанного в первом No "Нового Пути"; он забулькал слюною и словом в меня, похвалил за письмо, с тем не слушающим ответов небрежеством перекинулся после к З. Н., стал подшучивать, что она, дескать, -- ведьма; З. Н. -- отшутилась; она называла В. В. просто "Васей"; а "Вася" уже шепелявил о чем-то своем, о домашнем (об отношении Варвары Федоровны, жены182, -- к З. Н.); дергалась нервно коленка; и -- маслилось лоском лицо; губы сделали ижицу, карие глазки "не видели"; и -- моргали куда-то: из-под стекол очков побежали они в потолок.
В. В., круто ко мне повернувшись, дотрагиваясь рукою до пуговиц моего пиджака, вдруг спросил об отце; и узнав, что отец мой не жив уж, -- выпрямился; и с серьезным лицом молчаливо и богомольно перекрестился; потом, посмотрев на меня, скороговоркою забормотал:
-- Не забывайте могилки... Не забывайте могилки... Молитесь могилкам...
И все возвращался к "могилке"; так с этой "могилкой" ушел; уже кутаясь в шубу, надвинувши крепко свою круглую шапочку и попадая ногою в объемистый ботик, он -- вновь повернулся ко мне; и принялся побрызгивать:
-- Помните же: поклонитесь могилке...
Когда он ушел, то З. Н. подняла на меня веселеющий, торжествующий взгляд, точно только что показала редчайшего зверя она.