Так, слова А. А. Блока: "Январь 1901 года стоял под знаком совершенно иным, чем декабрь 1900 года" -- полны реализма; их надо принять текстуально; они -- выражения опыта, пережитого Блоком; А. А. был свидетелем эпохи, всегда наделенный тончайшим прозором и слухом.
Д. С. Мережковский для Блока в противовес Соловьеву всегда был свидетель эпохи, лишенный и слуха, и зрения, не ощутивший предчувствия 1901 года никак, ощутивший эпоху в столь общих, неопределенных тонах, что из них не могло ничто вытечь, как подлинный опыт "прозора", к которому тянется Мережковский столь явно, столь часто, но из которого ничего не выходит.
Вскричит:
-- "Или мы, иль -- никто!"
И окажется:
-- Только не мы...
Ничего не увидели "мы " в огневых испытаниях жизни России! По отношению к веяниям 1901 года (о них я писал в моей первой "Симфонии" 202, что это были ни с чем не сравнимые дни, что весна над Москвою стояла особенная), -- по отношению к этим веяниям строили мы отношения к людям; приявшие "зори" ни с чем не сравнимой весны были -- "наши ", а не приявшие -- не были "нашими" ( "нашими" для меня оказались в Москве А. Петровский, С. М. Соловьев, Э. К. Метнер и Н. К. Метнер, М. С. Соловьев и другие); а А. А. Мережковский не понял особенности заревых откровений; так "новое сознание" Мережковского оказалося "старым", не перешедшим границы уже отживавшей эпохи.
А. А. относился серьезно ко всякому опыту и ко всякой серьезной системе идей; с каким чутким вниманьем выслушивал он мои длинные разъяснения по поводу философии Риккерта или Вундта, бывало; но он относился с насмешкой к размешиванию религиозного опыта головными досужими схемами; полуфилософия -- претила сознанью его; и претил -- полуопыт; домашнею, половинчатой философией, напоминающей упражнения Кифы Мокиевича203, часто казались ему громоздкие построения Мережковского, коренящиеся не на принципе мысли, а на сомнительном каламбуре; он сам каламбурил порою, но -- шуточно ("Arl-e-Kin" и "Erl-König"); сплошным полуопытом выглядела для него субъективная мистика Гиппиус; к устремлениям нового религиозного сознания относился он точно так же, как если бы был он Гельмгольцем204 и пред собою увидел образчики гегелианского метафизицирования по поводу закона сохраненья энергии; он был сам таким Гельмгольцем, -- пусть в одной точке души: в точке зорь, ему вспыхнувших, в точном узнании, что "январь 1901 года стоял под знаком совершенно иным, чем декабрь 1900 года"; спросите в те дни Мережковского, правда ль что заря изменилась, он смерил бы вопрошателя недоуменными взорами; мог он "свидетельствовать" лишь от схемы, а не от факта; и оттого-то пред революцией еще бредит он шапкою Навуходоносора и заговаривает о Белом Царе, чтобы тотчас же вслед за вспышками революции очутиться в ... "Полярной Звезде" Петра Струве205; в 12-ом году он кричит в разговоре со мною, что революция (да!) есть IV Ипостась Божества; в 1918 году -- проклинает меня лишь за то, что я вовсе не струсил, как он, пред лицом Ипостаси.
У А. А. сквозь все творчество явственно проступают немногие факты им внутренне узнанного; в веренице годин к этим фактам меняет подходы; но факты -- стоят перед ним: они -- те же; так: в 1898, еще будучи гимназистом, он пишет, что птица тревожная Гамаюн нам --
Вещает иго злых татар,