Вещает казней ряд кровавых.
Через десять лет в "Куликовом Поле" он возвращается к фактам все тем же; и 1918 в "Скифах" (десятилетием позднее) опять-таки по-иному приподымает он тему -- все ту же; в 1901 году он гласит:
Весь горизонт в огне...
И -- близко появленье206.
А через двадцать лет, в годы потухнувших зорь, вспоминая увиденный подлинно огневой горизонт грядущего века, он подтверждает у знания юности фразой: "Позволю... себе... в качестве свидетеля... указать на то, что... самое начало столетия было исполнено... знамений и предчувствий..." Слова эти сказаны Блоком, не взявшим вполне себе в душу Ее откровений ("В поля отошла без возврата, да святится Имя Твое!"). Мережковский сказал бы: "В поля отошла без возврата: на что Твое Имя"; -- глубочайший субъективист, совершенно беспочвенный человек, прикрывающий для объективности вялыми схемами эгоизм себялюбия -- вот таков Мережковский. Недавно еще Н. М. Минский высказывал мысль: Беатриче для Данте -- предлог возвеличения Дантом Данте; так Данте, выдумывающим Беатриче, Софию, Христа -- для себя и для присных (для Гиппиус, Философова и сбежавшего Карташева -- сбежишь!) был всю жизнь Мережковский; мне нечего говорить: новоявленный Данте Н. Минского есть не Данте, а "Дантик", "Дантёнок".
А. А. не был "Дантиком" Минского вопреки Мережковскому, нечто опытно им ощутимое, но не узнанное до конца (тут понять, тут узнать -- значит: явственно разрешить мировую загадку) -- да, опытно ощутимое знанье А. А. не хотел нарядить в манифесты из слов -- объективных, идейных; давал в субъективном свой опыт: давал в преломлении; в субъективизме у Блока столь много правдивости, честности и столь много фальши у Мережковского, дующегося до объективного манифеста, чтоб лопнуть с натуги; так: лопнул "Толстой" Мережковского207; лопнула вся IV Ипостась (что лопнет ныне -- "крест", иль красная Пентаграмма?208); лопнул навет З. Н. Гиппиус: "Блок -- большевик" 209; А. А, Блок имел много идейных разочарований; но в "дураках" никогда не ходил; слишком много достоинства, такта в нем жило до самой кончины.
И все же я должен сказать: перевоплощаясь в точку зрения Мережковского, можно было увидеть: по-своему, прав был и он, когда в лирике Блока ему часто чуялся хаос, которого так он боялся, дисциплинируя взвой хаоса в своих собственных недрах логикой, не Логосом -- плохо усвоенной логикой, отчего его космос приобретал вид музея-паноптикума; в прикровении хаоса плохенькой логикой у Мережковского сказывалась боязнь пред стихией радений.
Я помню, с каким торжеством Мережковский однажды (то было позднее уже) -- развернул предо мною какую-то книгу и с наслажденьем прочел четверостишие напечатанного стихотворения А. А., где рифмуются странно "границ" и "цариц-у" 210. Вращая своими глазами, их выпучив, склабясь, как демон (душевное выражение Мережковского, когда он подбирает цитаты иль данные, подтверждающие положенье его), -- он, осклабясь, ревнул с громким хохотом:
-- Видите, видите -- я говорил: посмотрите "границ" и потом "цариц-" -- Д. С. сделал огромную паузу и протянул -- "ууу цариц-ууу", неспроста: у рифмы есть хвостик: ууу-"ууу"; в этом "ууу" ведь все дело; "ууу" -- блоковский хаос, радение, отвратительное хлыстовство. "А, Зина, -- и он тут блеснул волоокими взорами -- каково: цариц-ууу!
Еще долго расхаживал он перед нами в малюсеньких туфельках, колыхая помпонами (в туфлях с "помпонами " помню, разгуливал он одно время); -- весь маленький, перепутанный и в восторге от собственного испуга, -- попугивал нас он звериными звуками: "ууу" -- рифмой с хвостиком Блока.