Запомнилась мне их квартира, естественно, разделенная на половину А. А. и Л. Д. и на прочие комнаты; половина А. А. состояла из кабинета и спальни.
Бывало звонюсь: открывает денщик; коль А. А. и Л. Д. дома нет, -- я вхожу в двери прямо, в гостиную; знаю, что встречу я здесь Александру Андреевну, с которой все более я дружу; тема наших общений самостоятельная, разговоры, напоминающие бывалые, бесконечные мои разговоры с О. М. Соловьевой; у Александры Андреевны тот же пытливый, скептический взгляд, наблюдающий подоснову душевных движений; она как бы мне говорит своим видом:
-- Ну, да, -- хорошо: утверждаете свет... Покажите мне вашу тайную лабораторию света.
За "скепсисом" у Александры Андреевны -- огромная вера, надежда на... Главное; недоверие, настороженность -- всегда; она первая явственно угадала, что стиль утверждений моих предполагает "катастрофу", "взрыв"; и не раз говорила:
-- Вы, в сущности, не оставляете камня на камне: вы все разрушаете; ваше "да" -- но мне кажется, будто нет его вовсе...
Тут я отвечал ей, что "дух" -- не душа, что он -- дышит, где хочет; и его не покажешь руками, не схватишь душою; и разговоры о том, погибать ли душевности в Духе, -- всегда повторялись меж нами; Александра Андреевна меня поняла лучше прочих в непримиримейшем устремленье к бунтарству, к протесту; казалось. Ал. Андр. влечется ко мне, но -- боится меня; она явно тревожилась за судьбу "коллектива", учуяв его распадение в будущем; и боялась стремительности моих жестов, боялась фанатичности С. М, Соловьева, которого я перед ней защищал.
Очень много рассказывала она про А. А., про его невеселое детство; рассказывала про отца А. А.222; он казался ей темным (он был в это время профессором Варшавского университета); рассказывала о приездах "отца" в Петербург, о свиданьях с ним Блока, о том, как всегда тяжелили А. А. эти встречи с отцом, увлекавшим А. А. за собой но ночным ресторанам (отец А. А, силился поколебать веру в мистику своего просветленного сына); и явствовало: очень много раздвоенных чувств отложилось в душе у А. А. от общений с отцом. Александра Андреевна порой останавливалась на людях, которыми интересовался А. А.; много слышал я в этих беседах о некоем Ианченко223, -- музыканте, который всегда импонировал Блоку; А. А. порой влекся к нему; этот Панченко, по словам Александры Андреевны, был умницей, замечательным человеком, но темным насквозь. От А. А. я не раз в это время сам слышал:
-- А знаешь ли, -- Панченко думает..,
-- Панченко так говорит...
Когда же пытался я больше расспрашивать, то лицо у А. А. становилось серьезным; и он озабоченно, с уважением в голосе, смешанным с удивлением, говорил: