Более всего А. А. понимал З. Н. Гиппиус: понимал -- в утонченнейших ее чувствах и мыслях. З. Н. -- замечательный человек, величайшее марево в жизни ее -- подчинение идеям Д. С.; Д. С. часто казался вампиром, паразитирующим на идеях З. Н. Вероятно: огромные томы его никогда не возникли бы, если бы не З. Н.: самопожертвенно отдавала себя им она; проводила дни, ночи в беседах, которые приготовляли для Д. С. благодарную пашню; на ней мог он сеять: разбрасывать горсти идей в разрыхленные души; З. Н. разрыхляла целины; он -- сеял, выпучивая очень-очень большие глаза, очень-очень холодные, стекловидные, напоминающие мир минералов, разгуливал, очень какой-то такой (что ли зябкий и щупленький): в туфлях с помпонами. Я пригляделся к Д. С.,: "атмосфера", которую чуяли все, -- была, в сущности, "мережковское" рабочее поле: собратья по Духу стремительно превращались в сем поле в рабочих, закабаленных "взаимностью"; а интереса к самостоятельному труду членов общины не было, потому что творческой плодотворной работы ведь не было тоже. Д. В. Философов газетными фельетонами силился, встав у двери общественной жизни, ту дверь растворить Мережковскому, долженствующему: войти, победить большой свет; а З. Н. -- сколько-сколько работ было ею загублено -- для облегчения Мережковскому быть учителем жизни; она отдувалась за все; деловые сношенья, беседы с людьми и активнейшую пропаганду "сознанья Мережковского" ведь брала на себя она, чтоб Д. С. мог в роскошных уютах просторного кабинета систематически выжимать из себя по отмеренной порции текста романа, который в то время писал он214; А. В. Карташев не писал ничего от того, что его -- "теребили"; он был в "попыхах"; "попыхи" -- очередная возникшая ссора с З. Н. иль с Д. С.; и потом: очередное возникшее примирение с ними при помощи "Таты" и "Паты" (не раз

я присутствовал в качестве молчаливого зрителя примирений и ссор, призываемый очень торжественно быть свидетелем увещеваний "Антона", который -- "брыкался "; и, наконец -- "убежал "); вспоминаю: как только меня обнимала густейшая "Мережковская" атмосфера, работа моя пропадала; на очереди стояли -- "Симфония" 215;, "Пепел" иль "Символизм"; к рукописи, бывало, -- не мог прикоснуться; сегодня был должен писать по заказу З. Н. гимн для пьесы ее иль стихи "Красных маков" {Этот гимн к пьесе Мережковских был написан мною по просьбе З. Н. в Париже216.}, а завтра уже поручалось: статьей нападать, призывался присутствовать при объяснении "забунтовавшего" А. В.; помню, что к личным трудам Мережковские относились с отчаянным равнодушием; восхищались моею посредственной статьей о Бердяеве; а "Символизма" и "Петербурга", я бьюсь об заклад, -- не прочли; был им нужен лишь бойкий, стрекочущий перьями фельетонист, помогающий Философову открывать двери "Дмитрию", Я, писатель, художник, для них безразличен был: нужен был лишний работник рабочего поля (вынашиватель совместной идеи), с которого Мережковский снимает плоды в своих грузных томах; да, тома Мережковского -- принадлежат -- не ему: принадлежат они и З. Н., и Д. В., и другим обиходным "работникам", вспахивающим идеи Д. С.; им торжественно он говорит: "Да, мы -- ваши, вы -- наши"; "работники" подают материалы, а Д. С., преобильно снабженный сырьем, из сырья по шаблонам своим выпекает какие угодно хлеба, приизюмит, присахарит: тесто же остается непропеченным и вязким (уже написал: о Толстом, о Достоевском, о Гоголе217, Тютчеве218, Лермонтове219, Леониде Андрееве220 -- может теперь закатить три объемистых тома об... Александре Дюма, Маяковском, или... безвременно опочившей Гуро221: дело вовсе не в имени -- в "выпечке"; "выпечет", коль захочет, и из Гуро).

Я помню с Д. С. мы встреч а лися по утрам, часов в 10, за утренним чаем; З. Н. не вставала (вставала не ранее двух); Т. Н. Гиппиус была в Академии; за столом мы встречались одни; кто не знал Д. С., мог бы подумать:

-- Чего он надулся?

-- За что он так сердится?

Чопорно, сухо, с оттенком брезгливости мне подавал свою ручку Д. С., но я знал, что оттенок брезгливости вовсе ко мне не относится; просто был полон он мыслей; перед работою: от половины одиннадцатого и до двенадцати аккуратно отписывал он свою малую порцию романа "Петр и Алексей"; и потом, что-то тихо посвистывая, надевал меховую он шапку и быстрыми, перебегающими шагами, пересекал коридор, направляясь в переднюю: шел он гулять в Летний сад, оставляя на письменном столе в кабинете открытую рукопись с непросохшим чернилом; мне случалось невольно прочитывать окончание последней, написанной фразы.

В два -- завтракали (чаще всего без З. Н.).

И потом расходились.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мое путешествие из дома Мурузи к Казармам происходило в 2--3 часа (каждый день); просиживал часто у Блоков часов до 6, до 7; очень часто обедал у них.