Кабинетик А. А. занимали: объемистый письменный стол, полированный, красного дерева; и такого же дерева шкаф, очень мягкий диван (от стола вдоль стены), очень-очень удобное кресло, в котором А. А. неизменно посиживал, под руками имея свою деревянную папиросницу; ею раз напутал он меня; у окна цепенели два кресла и столик; здесь сиживала Л. Д., иль, верней, собиралась в комочек, залезши с ногами на кресло, склонив свою голову в руки, обхватывающие деревянную спинку (любимая поза ее). Я сидел на диване, облокотяся о стол. Так встают предо мною сидения вместе.
Запомнилась статная молодая фигура А. А., уходящая в тени кресла с руками, небрежно положенными на ручки, с откинутою курчавою головою; запомнился взор его, будто растерянно-любопытный; улыбчиво-грустно сидел он, внимательно вглядываясь... во что? Он был в той же черной, уютной рубашке, свисающей складками, не перетянутой поясом, открывающей крепкую, лебединую шею, которую не закрывал широчайший воротничок à la Байрон; казался опять и опять новым Байроном, перерисованным со старых портретов. Его закрывали глубокие тени; а из теней выступали глаза да лицо, побледневшее; не было в нем озаренности; поубавился с прошлого года загар розоватый; круги под глазами казалися глубже; едва уловимые складочки около глаз проступили.
Ведь вот: разговора-то не было: было журчание струй: разговаривал я; и -- пускал ручей слов, разрезавший ландшафты душевного испарения, образовавшего облака, где взвивались причудливо птицы фантазии; мне З. Н. говаривала:
-- О чем же вы там все молчите? Я знаю уж... "где-то, да что-то, да кто-то"... Ах, -- это старо: просто это радение, декаденщина.
Искренне я возмущался в то время обычною характеристикой Блока тогдашними литераторами; из нее подымался какой-то "балдеющий" мистик, оторванный от живой социальности и погруженный в туман беспросветной невнятицы; подлинно:
Блок бежал "болтовни" и кружковской общественности, которая должна была скоро лопнуть в годах русской жизни; но он, поэт страшной годины России, кипел, волновался в те дни; это видел я часто; а его обвиняли в апатии; и да: он из этого кабинетика мог сбежать бы... на баррикаду, а не в редакцию "Вопросов Жизни", куда собирались писатели, где трещал мимиограф Чулкова; Чулков здесь часами вытрескивал совершенно бесцельные резолюции и протесты ненужных общественных групп, уносимых водоворотами жизни, но полагающих, что они-то и сотворяют ее; в эти дни вся Россия кипела; у Мережковских же обсуждалось: какие условия соединения с группою писателей идеалистов приемлемы. Идеалисты теснили новопутейцев; новопутейцы отстаивали себя; и невольно казалось, что от союза Булгакова, Н. А. Бердяева, С. А. Аскольдова с Д. В. Философовым и Мережковским переродится стихия тогда разливавшейся революции.
А. А. чувствовал карикатурность таких устремлений; он волил, воистину, большего, пренебрежительно относясь к "пустяковой" журнальной шумихе; и оттого-то его называли аполитичным, антиобщественным мистиком; иные общественники надменно покашивались на него, как покашивались на него много лет уже спустя "антиобщественные" элементы за яркость "общественных" устремлений, за манифест от лица русской нации -- "Скифов", написанных в брестские дни284 -- в дни, когда Мережковские, давясь злобой на русский народ, провалились в квартире на Сергиевской с "IV-ою Ипостасью"; "Ипостась Божества", о которой кричал Мережковский, -- пришла: Блок встал с кресла -- сказать свою громкую думу всей жизни:
Идите все, идите на Урал!
Мы очищаем место бот
Стальных машин, где дышит интеграл,