-- Вот ведь вам всем: захочу -- все напорчу, разрушу, нарушу: не трогайте лучше меня.
Я -- раздвоенный, даже растроенный (меж А. А., Л. Д. и С. М.), вынужденно защищаю упорные выпады С. М. Соловьева; но упираюсь в сурового, непреклонного Блока, с которым таинственно соприкасаюсь еще. Не понимает никто ничего. И "подкивывает" лишь невнятице с края стола заморгавшая Марья Андреевна; "Фиролъ", глухонемой молодой человек, чуя что-то, чего он не может понять, озирается; эти сиденья за мертвым столом в электричеством блещущем вечере, напоминали мне сцены из Метерлинка.
Свершалася драма души: погибала -- огромная "синяя птица"; Прекрасная Дама -- перерождалася в Коломбину, а рыцари -- в "мистиков"; розоватая атмосфера оказывалась: тончайшей бумагой, которую кто-то проткнул30; за бумагою открывалось ничто.
Это все показал "Балаганчик", написанный через полгода. Да, вот -- нашел слово я: что меня возмущало? То именно, что горенья недавнего Блока, которые образовали союз с ним, теперь отражалися в нем "Балаганчиком". "Балаганчика" -- не было, правда, еще, но "Балаганчик" мы чуяли (он -- писался в душе):
-- Не "Балаганчик" -- нет, нет: если есть "Балаганчик ", то -- "Балаганчик" в тебе лишь!
Особенно помнится жуткий, грозою насыщенный вечер, в котором заложена мина, взорвавшая навсегда дружбу "Блоков" с С. М. В этот вечер я должен был "Блокам" читать мою рукопись "Дитя-солнце" (поэму). С. М., уже слышавший эту поэму, сидел наверху, у себя; мы его увидели: без шапки, без верхней одежды сосредоточенно прошагал на террасу: послышалось гременье сапог; он нырнул в темный сад.
Я читал очень долго; мы долго беседовали; уже черная ночь прилипала; уже подали чай...
-- Где Сережа?
-- Наверное сочиняет стихи. -- (Он стихи сочиняет на прогулках).
Мы сели за стол; чай был отпит: одиннадцать! Где же Сережа? Мы вышли втроем на террасу; и звали в пространство стволов: