-- Вот -- коза, коза!
А З. Н. рассмеялась:
-- Ну -- вот, познакомьтесь; это вот -- "Боря", а это вот -- Алексей Михайлович.
Первое время дичился А. М.; в его шутках мне чуялось страшное что-то; но скоро его полюбил.
Никогда не забуду, как он расшалился на розановском воскресеньи; и приставал к В. Иванову (только что перебравшемуся в Петербург):
-- У Вячеслава Ивановича -- весь нос в табаке.
Он совсем неожиданно подскочивши к качалке, в которой задумчиво развалился массивный Бердяев, перепрокинул качалку; Бердяев же, описавши сальто-мортале, стремительно очутился под ней.
В то время Бакст только что кончил портрет З. Н. Гиппиус; и приходил к Мережковским, чтобы меня рисовать68; но во время сеанса присутствовала и З. Н.; мы вели разговоры; а Бакст, вглядывался в меня и как разбойник, накидывался на ту или иную черту мою; почему-то сеансы давались с трудом; все казалось, что Бакст мне ломает лицо; к окончанию сеансов во мне развилась невралгия лица; создалось впечатление: Бакст переломал мои челюсти; и на портрете отчетливо отразилось жалкое, страдающее выражение; в газетах писали об этом портрете, что стоит, мол, на него посмотреть, чтобы понять, какой выродок я; мне портрет не поправился; Бакст очень скоро нарисовал по-иному меня (для редакции "Золотого Руна" 69, заказавшего портреты писателей; тогда были Сомовым зарисованы -- В. Иванов и Блок).
Я делил свое время по-прежнему: между домом Мурузи и Блоками; но сидения вместе носили характер импровизации; медиумизм атмосферы подчеркивался; но нам было уютно; и -- весело перешучивались, "по-детски" играли; однажды А. А. мне лукаво сказал, что они твердо знают, кто я.
-- Кто же я?