-- А вот -- погоди: -- вот придет Иванов, Евгении Павлович, -- рассудит, как надо.
Не раз замечал я тенденцию у А. А. в очень трудных, запутанных отношениях между нами подставить Е. П., как третейского между нами судью; и за это a priori на Е. П. надувался я (несправедливо, конечно). Впоследствии я Е. П. оценил, как действительно одного из немногих, кто подлинно был символистом, не написав ничего, вместе с тем, -- неприметно участвуя всюду, в глубинных истоках, рождающих внутреннее устремление жизни. На похоронах у А. А. подошел я к Е. П., пожал ему руку; он плакал; махнул он рукою:
-- Ушел... Мы -- оста лися тут; а для чего -- догнивать? Дружба Блока с Е. П. обнимает года.
Видывал, кажется, я у Блоков Владимира Алексеевича Пяста76 (во всяком же случае, -- видывал у Мережковского его); очень скоро потом мы встречались у Блоков не раз; В. А. Пяст -- тоже был А. А. близок, как близок был, кажется, брат Владимира Гиппиуса77, написавший поэму в 16-ти песнях.
В то время как раз начинается более тесное соприкосновение А. А. с Вячеславом Ивановым78, -- через меня (я в эпоху союза А. А. с В. Ивановым и Чулковым, направленным против московских "Весов", очень часто досадовал, что впервые их свел, ведь вот свел -- на шею себе).
В. Иванов тогда только въехал, ознакомлялся с петербуржцами; появлялася всюду золоторунная его голова с очень малыми, едкими, зеленоватыми глазками, с белольняной бородкой и красным безбровым лоснящимся лбом; очень вежливо обволакивал он собеседника удивительным пониманием всякого, необыкновенной начитанностью, которую он умел мягко стлать собеседнику под ноги; часто казалось, что он заплетает идейную паутину, соединяя несоединимых людей и очаровывая их всех; я бывал у Иванова; он тогда поселился почти над Таврическим старым Дворцом79 (Государственной Думой впоследствии); и квартира его располагалась в выступе дома, высоко под крышею; этот выступ прозвали впоследствии "башнею"; обстановка квартиры (старинные итальянские кресла и книги, ковры) располагали к фантастике; сам В. Иванов с супругою, покойной Зиновьевой-Аннибал80, представляли собою редчайшее соединение ума, добродушия, экстравагантности; ощущалось, что скоро квартира Иванова явится умственным центром, оспаривая дом Мурузи и "розановские воскресения".
Я точно не помню, когда начались те собрания, которые положили начало "ивановским средам", оставившим след в литературе новейшего времени: в ноябре -- декабре 1905 года или же в феврале 1906. Но мне кажется -- в ноябре -- декабре; я -- присутствовал на первом собрании.
Мережковские, помню я, не особенно-то охотно смотрели на то, что я часто бывал у Иванова; З. Н. удивлялась, что мы перешли с ним на "ты"; раз в присутствии Вячеслава Иванова, церемонно явившегося к Мережковским и певшего в нос витиеватые фразы, с дрожащим пенсне на носу (он рассеянно споткнулся, задевши ногою о мягкий ковер), -- раз в присутствии В. Иванова З. Н. Гиппиус так-таки брякнула мне:
-- Удивляюсь я, почему, Боря, вы говорите вдруг "ты" Вячеславу Ивановичу; он -- почтеннейший человек и притом -- старше вас.
Это ею было сказано для того, чтоб кольнуть В. Иванова -- возрастом: Теоретик, рассеянный немецкий профессор81, а -- крутится с декадентскою молодежью! В. И., покрасневший, как рак, фистулой на меня закричал: