-- Я не знаю... Быть может ты против того, чтобы мы обращались друг к другу на "ты"!
Я, конечно, сконфуженный совершенной бестактностью Гиппиус, бросился уверять В. Иванова в том, что мне было бы больно опять перейти с ним на "ем". В этой выходке З. Н. сказывалась удивительная любовь: перессорить, где можно, людей; и -- поставить в неловкое положение их; к В. Иванову в то время Д. С. и З. Н. относились с откровеннейшим недоверием; не оценили они в нем крупнейшего утонченнейшего человека; и все им казалось, что он лишь проделывает карьеру идей (от абстрактности ихней казалось им это). В. И. только к нам в то время порой обращал раздраженные выкрики; помню, он мне говорил в то время:
-- Да неужели не видишь ты, что все это -- ужаснейшая абстракция... Мережковский засел -- в скорлупе: ничего он не видит...
В. И. в наших частых беседах на бангае-таки посеял в мою духпу сомнения в "религиозных путях" Мережковского; словом, и чувствовал: "башня" с Таврической воздвигалася твердою цитаделью, с которой намеревались обстреливать дом на Литейном.
Иванову и Зиновьевой-Аннибал я рассказывал много и долго о Блоке, которого знали они очень мало, которьхх А. А. в то время дичился (ему представлялся Иванов отчаянным "Теоретиком", а дионисические тенденции его казались соблазном); в противоположность Д. С. -- В. Иванов меня поражал удивительным пониманием моего отношения к Блоку и к музе его, ко всему, нас связавшему, и к "атмосфере" меж нами; то именно, что осмеивали во мне Мережковские -- несказанность, невыразимость, молчание, -- то Иванов подхватывал, запевая своим тонким голосом, точно смычком громкой скрипки, петушьим смычком; он похаживал предо мною, потряхивал бело-льняным руном завивающихся волос, оглашая пространство причудливой комнаты, треугольной какой-то:
-- В том -- суть дионисического переживания: то, что вас связывает у Блоков -- мистерия...
-- Надо теплить мистерии...
-- Мы стоим пред зачатием нового Элевзиса!82
И далее переходил он к теориям о новом театре, который уже очень скоро возникнет (и не на сцене, а в жизни интимной, возвышенной драматичностью).
Так В. Иванов высказывал величайшую чуткость к А. А. и ко мне.