Будь весел. За окном лежат снега.
Расходяся с А. А., конкретно столкнулся с Л. Д.: человека увидел; и -- понял: переживала острейший толчок, ее бросивший от "зорь ", интересов к науке и к Канту (она занималась сперва математикой, после же логикой), -- ее бросивший к скептицизму, к тоске по конкретности; не без надрыва вступала на путь артистизма; переход ей дался не легко; и -- страдала; и говорила, что "зори" вскружили ей голову; в "инспиратрису" всех -- верила, вошла в роль; "зори" гасли; а "роль" -- оставалась: инспиратриса, "дочь светлая хаоса", стала артисткой, говорила, что мы ее -- портили " ролью". Теперь в ней сказался протест и желание выявить без остатка себя, как себя; и -- критически нас разбирала; и многое в нападеньях Л. Д. было горькою правдой: она -- человек, а не кукла, не символ; стал слушать ее, разбирать отношения наши друг к другу и нападать: на всю линию поведения А. А.; но Л. Д. защищала его; в защите же предо мною возникал новый Блок; это -- тоже удар для меня; Л. Д. видела в нем раздвоенье всегда; но она утверждала: А. А. -- лучше нас; он, по-своему -- прав.
Я -- оспаривал.
В спорах о жизни мы сблизились, как искатели правды, ее потерявшие в безглагольности прошлых "радений"; прислушивались к искусству, ходили гулять в Эрмитаж; переживая у Кранаха23 краску, а тень у Рембрандта, и восхищаясь танагрскими статуэтками24, перед которыми подолгу простаивали; и возвращал йен Набережной, -- в казармы, к обеду; тогда выходил молчаливый А. А.; я умел подмечать несогласие меж Л. Д. и А. А., присоединяясь к Л. Д., отдаваясь растущему отчуждению к Блоку; Л. Д. -- подала бессознательный повод для критики "Блока-поэта", признавшись, как ей тяжело.
Мы бывали на выставках; С. П. Ремизова показала на выставке раз под строжайшего тайною Савинкова, разыскиваемого полицией, но живущего в Петербурге; он смело явился в публичное место (бывал и у Ремизовых: я имел поручение передать в "Золотое Руно" стихотворение Савинкова, забракованное Соколовым, которому имя автора я, конечно, не мог открыть).
Встретился я с Мережковскими: произошло объяснение; приводили к присяге меня: укоряли, стыдили, -- простили; и мы -- обнялись; водворился по-прежнему в доме Мурузи; и было -- по-прежнему: перед камином с З. Н.: разбирательства религиозно-общественных отношений с Д. С. и Д. В. Философовым, дружба и с "Татой", и с "Натой"; и появления Карташева. К З. Н. подошла в это время С. П. Ремизова-Довгелло; Алексей же Михайлович часто являлся: подмигивал, добродушничал, говорил мудро-дикие вещи, -- скрывался.
С З. Н. Мережковской нашли точку новую встречи в решительном гневе на безответственность новых кружков; и -- на "среды" Иванова, заставившего меня опасаться всепонимания, переходящего в "всеобъятие", "все-покрытие" утонченнейшими диалектическими софизмами; в них меня останавливала "двусмысленность" и знак равенства, ставимый меж "все-гранностью" и "без-гранностью". З. Н. жаловалась на ужаснейший хаос идей, поднимаемый "средами"; приводило в негодованье ее очень глупое "действо", совершенное где-то, когда-то: литераторы, восхотевши "мистерии" и "орхестры", составили хоровод; и -- кололи какого-то литературного адвоката булавкою; выжав кровь, распивали с вином, называя то глупое действие "Дионисовым Действом"; называли тогда имена литераторов, даже философов; и -- разумеется: В. Иванов дал формулу для оправдания "пошлости"; был возмущен; не ходил я на "среды"; З. Н. выговаривала почтенному идеалисту:
-- Не стыдно вам было присутствовать? Когда модная литераторша басом запела гимн к радости, заведя хоровод, -- не ушли вы?
Философ сконфуженно тупился: он не участвовал -- только присутствовал...
-- Правда ли, -- издевалась З. Н., -- что В. В. расшалился, воспользовался потемками и схватил миловидную поэтессу за кончик ботинка?