-- Тюк...
Я думал:
-- А этот бы тюк да встряхнуть!
Я не видел, -- пассивность А. А. происходила от вовсе иного: терял веру в жизнь; рассеянность, хмурость, далекость -- впоследствии оказались: анестезией страдания; стал удаляться к "калекам" и к "острякам" "Незнакомки". И да: истекала душа его -- кровью; когда бы нашелся в те дни кто-нибудь, кто сумел бы внушить ему бодрость, последующие года не протекли бы так; разочарования двадцатых годов не унесли бы его! Я был близок к нему; и -- не понял его; и все делал, чтоб боль его сделать острее; и присыпал к его ранам лишь соль; о, естественно:
Что же на свете приятней,
Чем утрата лучших друзей?
С ограниченной тупостью я тащил к Мережковским его, -- на буксире: среди золотистых капелеи; в двух саночках, стукающихся о выступавшие камни, тащился медленно у Литейного Моста; я -- спереди; сзади -- Блоки; Л. Д. -- возбужденная, а А. А. -- лишь скучающий, что могли Мережковские рассказать его жизни? Я помню, что я обернулся на эту столь разную пару; Л. Д. помахала мне муфточкой; А. А. сидел грустный: отчетливый, розовый профиль его (розовеющий в солнышке), нос и лицо, напоминающее мне теперь не зарю, а лицо озаренного, скорбно-ущербного месяца; и большая, бобровая, очень пушистая шапка тенила глаза; я махнул им рукой; А. А. криво совсем обернулся. Ухаб: и -- подпрыгнули; нос убежал в воротник, точно месяц ущербный под облаком.
Слово "ущерб" определяет мое впечатление от него в эти дни; что-то лунное в нем подчеркнулось; казался черствее и суше: поджатый, ущербный; не элегантен он был; и не розовым -- желтоватым казался; он маску носил на лице острой боли, которая сопровождала стихи им написанные в период писем о Канте и страхе26: "За желто-красную листву уходит месяца отрезок... Как бледен месяц в синеве... Как там качается в листве забытый, блеклый, мертвый колос...
Таким блеклым, забытым и мертвым -- сопровождал он Л. Д.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .