Уже проводили Д. С. и З. Н. на Варшавский вокзал34; Д. С. ехал в теплейшей, енотовой шубе, хотя разливала потоки весна (он боялся -- простуды, заразы, пылинок: потом -- революции); только в вагоне одел он пальто; с Мережковскими выехал и Д. В. Философов. Я же, "Тата" и "Наша", и, кажется, Карташев -- провожали.
И -- опустело: мы зажили в "Таты-Натиных" комнатах; стало в гостиной уныло; и нянюшка, Дарья Павловна, надев на нос очки, обходила квартиру; ходил Карташев; Ната насвистывала духовные песни, работая над резною скульптурою; да: хаживал тоже художник; и он -- заикался.
Раз даже обедали вместе (А. В. Карташев, "Тата-Ната", я, Ремизовы) -- в кабинете у Палкина; пили вино; и А. В., приподнявшись, стакан протянув, вдруг запел своим тенором, в пении закрывая глаза, точно птица: "Вы жертвою пали в борьбе..." А. М. Ремизов предложил поводить хоровод; мы, смеясь, поводили; потом -- заходили сниматься: снялись; дней через десять уехал я35: где эти снимки -- не знаю.
Слишком поздно!
Да, решительный разговор! Но о чем? "Балаганчик" -- не в нем только дело, а в том, что в словах между нами ни разу и не было сказано, что носилось вокруг "атмосферой" без слова, в ритмическом обереганьи друг друга во имя единого Главного; перед какою-то темой ходили мы оба -- ценнейшей, которую мы должны были некогда осуществить на земле; так, команда фрегата, осуществляет различные функции, в конечном итоге все функции способствуют плаванью; гордый фрегат пересекает опаснейший океан; и -- приближается к Новому Свету; матросы команды во время пути могут ладить друг с другом; и могут поспорить они; это -- частное дело; их общее дело какие-то производить очень разные действия (так: один измеряет глубины, другой -- смотрит в трубку, а третий просмаливает канаты; четвертый -- стоит у руля); в результате же разнообразных и видимо вовсе не связанных служб совершается общее дело: корабль продвигается.
Да, возникшая непроизвольно "коммуна" -- А. А., я, Л. Д. и С. М. Соловьев. Мы с С. М. добровольно избрали А. А. капитаном; Л. Д. оказалась по нашему мнению (уже потом) очень-очень талантливой капитаншей; С. М. ее прочил в начальницы; произошло вдруг смещенье команды; и в результате: С. М. нас покинул; теперь уже я обнаружил подмену пути, в результате которого произошло столкновение; обнаружена течь, от которой -- корабль погибает; а " капитан" называет событие это -- "Нечаянной Радостью"; я все стараюсь пред ним обнаружить ошибку; а он -- запирается, предоставляя нас участи; я -- произволом захватываю от отчаянья власть над командным составом; и -- силюсь спустить прямо в воду спасательные баркасы; теперь предлагаю настойчиво сесть пассажирам (Л. Д.), пока можно спастись. Меня спрашивают: "А капитан?" Я бросаюсь к каюте, в которой сидит легкомысленный капитан, начинаю ломиться в нее; дверь -- заставлена, как нарочно, какими-то совершенно ненужными тяжестями и "тюками" ("тюки" государственные экзамены "Саши").
Вот как символически изобразил бы я суть создавшегося положенья меж нами троими.
Не важны совсем и те личные отношенья, какие теперь обнаружились; меж капитаном и мною могли быть нежнейшие дружбы, могли быть сквернейшие свары; нежнейшие дружбы и скверные свары для общего корабельного дела -- ничто, когда надо стоять у руля, когда надо натягивать парус; ведь общее дело -- спасенье нашего корабля -- в миг опасности вызвало бы лишь сознание долга в участниках плавания; мне казалось, что в личных тревожных нападках моих на А. А., непонятно молчащего в миг, когда наш погибает корабль, на который вступили мы все, осуществляю единственную возможную линию поведения так: в нападеньях на Блока я видел свой долг; лишь годами позднее я понял: в молчании Блока была своя тактика, более мудрая, нежели беспокойное подаванье сигналов к спасению; гибель душевного мира А. А. я воспринял, как течь корабля; он -- в погибели мира души не забыл о духовном; в духовном пути продолжал свое странствие "Арго"; сильную качку воспринял ударом о камни; мой зов "на баркасы", -- был бунтом матроса; и капитан отвечал мне:
-- Молчи.
Я молчать не хотел; кричал: