Моя нервность питалась другим обстоятельством: бурною перепискою с Блоками, ведшею прямо к разрыву; забрасывал Блоков я залпами писем, мобилизируя все свои взгляды на ценность и разрушая их тактику поведения тяжеловеснейшею артиллерией: Кантом, Когеном, Евангелистом Иоанном, профессором фрейбургским Риккертом, чтобы построить из Риккерта, Канта, Когепа -- экстравагантнейшее биографическое разрешение поединка идеологий; и доказать им: они -- лицемеры; и -- контрреволюционеры: буржуи, схватившиеся за мещанский уклад (мне впоследствии признавалась Л. Д., что огромный пакет моих писем сожгла она в печке); Л. Д. с темпераментом отпарировала удары мои, обвиняя меня в святотатстве, в абстрактности, в "Mania grandiosa" 101; из ссылок моих на апостола Павла она заключила, что объявляюсь Христом (так потом передали мне: вообразите же всю мою ярость: из толкования "Gegenstand der Erkenntniss"102 {Сочинение Риккерта.} вдруг вывести все это; а еще -- философка, сдававшая "Канта" Введенскому103!). Блок писал меньше: и -- очень невнятно.
Я с каждым письмом отрезал себе путь примирения; все -- компромисс; я дал клятву себе: компромиссам не быть: быть -- по-новому! И бродя по сухим пропыленным дорогам, певал:
Отречемся от старого мира:
Отряхнем его прах с наших ног!
Там, где ценностей в отношениях нет, -- их взрывают. С людьми? Что ж из этого. Ценность -- надчеловечна: гносеологическому субъекту сознания нет дела до гибели эмпирических оболочек. Пусть -- смерть: все равно; упирался я тут в психологию террориста; вопрос, от которого я не мог отвертеться, -- убийство; и акт, некий акт, кой должен свершить... стало быть... есть?.. Россия жила этим: экспроприации, покушенья, убийства! И все я -- оправдывал; чаще вставало:
-- А -- можешь убить?
Отвечал:
-- Не могу...
Отвечало:
-- Так, стало быть, -- смерть тебе!