Помнится очень -- пивные, московские, где беседовал с почтарями, с извозчиками, с забулдыгами просто на тему, что лучше погибнуть нам всем, чем так жить; те же самые кабачки и пивные явились у Блока: в стихах, в драматическом перле его, в "Незнакомке" 108. Один разговор свой потом описал в "Петербурге" я.
Мать эти месяцы проводила в Мариенбаде и в Мюнхене; жил я в деревне один; иногда с управляющим мчался верхом я по желтым овсам, проповедуя:
-- Эти овсы есть грабеж у крестьян...
Управляющий, бородатый кулак, -- не перечил. Однажды поехал я к Старогальскому священнику: чай пить; и проповедовал: "Время, пространство суть формы наглядного представления". Батюшка тихо молчал, а потом разошлася молва по округе, что барин, мол, -- так себе: не в себе, мол.
-- А что?
-- Как же: батюшке сказывал, будто пространства и нет.
Обитатели тульских пространств возмутились моим нигилизмом (два года я не был потом в этом месте; и -- утверждали, что усадили меня на Канадчиковой, на даче {Канадчикова дача -- сумасшедший дом}. Все -- батюшка!
Да, -- приходили украдкой крестьяне (украдкой от управляющего); и -- развивал свои взгляды: -- "Крепитесь: земля будет ваша: не надо усадьбы палить; организуйтеся лучше в крестьянский союз". Тихо слушали: и -- кряхтели; и был на меня настоящий донос Николаю Петровичу, земскому, часто бывавшему прежде у мамы и потому положившему дело "О подстрекательстве помещика Б. Н. Бугаева к разграблению собственного имущества" -- под сукно (это верно донес управляющий наш); добродушнейший Николай Петрович собрался было меня вызвать и посоветовать мне удалиться из Тульской губернии (временно, разумеется, -- пока нервы мои не в порядке!), да я в это время уехал: тянуло к С. М. 109 Говорили потом, что уже навострил свое ухо урядник, да земский его уломал; этим дело и кончилось.
Как я, был С. М. очень мрачен, вынашивал программу слиянья с народом; внушил себе мысль, что он должен жениться на девушке, на крестьянке, служившей кухаркой у М., в Надовражине; предложения ж сделать не мог, неуверенный в чувствах крестьянки, своих, но уверенный в чувствах А. Г. Коваленской при этом известии.
О, грозные, знойные -- дни, вечера, когда небо казалось багровым, а мы, обозленные, твердо готовые биться за новую жизнь, разжигали друг друга -- свершить акт восстанья; женитьба ли, бомба ли, посрамление ль Блоков, Н. М. Коваленского -- будет, что будет! Мобилизировали: я -- Ницше и Риккерта; а С. М. -- отцов церкви, эсерство, идиллии Феокрита110, Некрасова; он во мне вызывал в это лето тот образ, который потом воплотился в Дарьяльском, а Надовражино после сказалось селом Целебеевым111 мне; доказавши себе обязательность некоего революционного акта, -- я шел то же самое энергично доказывать Блокам (в котором письме?); а С. М., натянув сапоги, надев красного цвета рубаху и нахлобучив на голову вместо шапки рогатый еловый венок, отправлялся бродить по окрестностям (верст по пятнадцати, по двадцати он отмахивал в день).