Помню: вечер. С. М. измеряет окрестности; я -- на террасе, в качалке: в руках -- томик Гоголя ( "Страшная Месть" или "Вий "). Уж М. В. Коваленский из ближнего домика унывает роялем и тащится пальцами по "Уймитесь волнения страсти" 112, с грехом пополам доплетается до места: "Дуу-уу-ша ии-стаа-ми-лась... в рузлуу-уу!" и на "у" непременно споткнется; и -- тащится сызнова.
Или: опять-таки -- вечер; терраса: семья Коваленских доказывает несостоятельность политических убеждений моих; я -- доказываю обратное: необходимо немедленное отчужденье земли; тут А. Г. Коваленская поднимает дрожащими челюстями свой рот, чтобы выразить всю наглядность такой легкомысленной меры: трясется в настурциях; Николай же Михайлович, втягивая оглушительный запах левкоев, играет лорнеткой на беложилетном своем животе; и другою рукою отмахивается малюсеньким веером; очень седые его бакенбарды -- презрительно вздеты; и ясные доводы -- вовсе не ясны ему:
-- Не понимаю...
-- Ни слова!
Мы шумно встаем, гремим стульями (я и С. М.); и -- идем в Надовражино: вместе с Любимовыми подивиться непониманью Н. М. И -- затягиваем:
"Вы -- жертвою пали..."
Моя экзальтация крепла; и после письма Любовь Дмитриевны я решаю немедленно выехать в Шахматово (оно рядом почти: одна станция); но -- сознаю, что не буду я принят в усадьбе; решаю -- остановиться в избе, в деревушке поблизости; но С. М. отговаривает.
А. А., судя по письмам, переживал тяжелейшее лето; в нем сказывалось противление против тем, привлекавших недавно его; в стихотворении, относящемся, по-видимому, к Л. Д. и написанном в августе, он заявляет:
С тобою смотрел я на эту зарю --
С тобой в эту черную бездну гляжу.113