Когда я приехал в Москву, то три журнала "Весы", "Золотое Руно", "Перевал" могли бы быть органами выражения идей нашей группы (Петербург не имел своих органов); и я мечтал создать блок трех журналов против громимого Петербурга, чтобы из трех батарей обстрелять злую "башню" Иванова; но -- была конкуренция меж журналами ("Весы" все старались подкалывать "Перевал", "Перевал" же косился обиженно на "Весы" и ярился совсем уже бешенным гневом на "Золотое Руно"); три журнала хотели, чтоб я в них ближайше участвовал; но партийный мой долг меня связывал непременно с "Весами": там был водружен нами стяг символизма; впоследствии мне удалося смягчить нелады между Брюсовым и С. А. Соколовым (редактором "Перевала"); и состоялось негласное соглашение: не пускать в "Перевал" идеологию петербуржцев (в перевальской же группе, как помнится, были: С. А. Соколов, Н. И. Петровская, Муни24, В. Ф. Ходасевич, П. П. Муратов25, Б. К. Зайцев26, я, Янтарев27 и др.). С "Руном" разорвал я; предлог для разрыва -- бестактный поступок редактора-издателя Н. П. Рябушинского по отношению к одному из сотрудников, а также отказ мои на приглашения быть заведующим литературным отделом; я ставил условием Рябушинскому -- уход Рябушинского от заведования журналом и мотивировал невозможность работать с ним, как с лицом, не могущим быть компетентным в вопросах литературы; ко мне присоединился Брюсов и некоторые из художников (как помнится -- Сапунов28, Судейкин29, Феофилактов30 и др.); мотивы бойкота "Руна" были мотивы борьбы корпорации писателей с малопонимающим в искусстве меценатом-издателем (мотивы идейные); "Руно" превратило мотивы бойкота в идейные разногласия (руководители же "Руна" были, помнится, безыдейны совсем); и -- пригласило в заведующие литературным отделом А. А.; и А. А. согласился; и петербургская группа теперь получала свой орган в Москве. Я был в бешенстве; мне казалось: появление петербуржцев в "Руне" после нашей мотивировки о нежеланьи работать с "самодуром-редактором -- появление петербуржцев в "Руке" мне казалось штрейкбрехерством; с того времени стали печататься здесь литературные обзоры А. А.31, посвященные писателям-реалистам (по нашему тогдашнему представлению реакционерам в искусстве), и с выпадами против нас, былых спутников по пути. Подлинного же уклона А. А. к темам быта, народа, к проблеме "интеллигенции" не понимал я еще; статьи Блока казались: фальшивыми и заискивающими в лагере наших литературных врагов.
Так в разгаре полемики я написал А. А. (жившему в Шахматове в то время) немотивированное, до оскорбительности резкое письмо, обвиняющее его и в штрейкбрехерстве, и в потворстве капиталисту, и в заискивании перед писателями, сгруппированными вокруг Леонида Андреева, за которыми шла в это время вся масса читателей. А. А. возмутился до глубины души тем письмом; он прочел в нем мое обвинение его в подхалимстве; и тут же: я получил его дикий по гневу ответ, обвиняющий меня в клеветничестве; и оканчивающийся -- вызовом на дуэль32.
Я задумался над письмом своим; да, я нашел его резким, несправедливым; друзья тут вмешались, заставили меня написать объяснительное письмо Блоку; поводов к дуэли, действительных, не было; в-третьих же: я дал слово, что никогда между нами не будет "дуэли"; и слово нарушить не мог.
Письмо Блока ко мне (оно -- первое после месяцев совершеннейшего молчания) было началом действительных "мирных" переговоров, окончившихся письмом Блока ко мне; в нем меня извещал он, что едет для личного объяснения со мною: оканчивался год положенного между нами молчания. Встретиться были должны мы: мы -- встретились.
Примирение
Помню, что в день приезда А. А.33 -- волновался ужасно; поднимались все эти года, столь изменные; и -- казалось, что с 1901 года -- пережито столетие. Возвращался в этот день по Арбату (домой), я увидел пролетку и в ней А. А. -- в белом; и в белой своей панама; мне подумалось: да; таким его видел я раз в Петербурге, на Караванной, когда, как казалось мне, он не заметил меня; в той же белой он был панама; и такой же, -- весь бледный. Пересекал он Арбат, по направлению к Новинскому34, где помещалась редакция "Золотого Руна". Было -- пять часов дня. В семь он должен был быть у меня.
С нетерпением ожидал я его. Мама тоже была в нетерпении (она -- только что вернулась с Кавказа). В семь, ровно, раздался звонок; я -- пошел отворять: это был А. А. Блок. Но как я удивился: он был в своем темном пальто, в темной шляпе своей, в черном, гладком своем пиджаке, -- не такой, каким видел его на Арбате; и главное: тот, кого видел, был мертвенно бледен; а этот, передо мною стоящий А. А., -- был совсем загорелый; и -- скорее розовый (вовсе не бледный); так -- стало быть: образ А. А. мне почудился на Арбате; потом, в этот же вечер, я спрашивал у А. А., был ли он -- на Арбате; он -- был: но не в эти часы, когда видел его. Так, горячее ожидание видеть А. А. мне подставило его образ.
Всегда удивлялся я первому впечатлению; оно -- верный синтез, итог того, что переживается впоследствии; так: если бы я себе рассказал в этот миг впечатление от А. А. очень-очень конфузливо, с вежливой ласковостью стоящего на пороге квартиры моей, в темной шляпе с широкими очень полями и темном пальто, -- то я должен сказать: вид его изменился до крайности за этот год, когда мы не видались. И в сторону прошлого: бессознательную радость в себе вероятно бы я нашел, если бы мог за собой наблюдать в это время; и удивление, и радость -- о том, что весь образ А. А., передо мной здесь стоящий, напоминал мне скорее А. А. первой встречи (в 1904 году); и не было в нем ничего от А. А. 1906 года, такого тяжелого для меня; вид ущербного месяца, перекривившего рот, -- таким виделся мне одно время А. А. -- вдруг куда-то исчез; и глаза не казались зеленоватыми; нет, голубые, большие и детски доверчивые, они смотрели с той вежливой пристальностью, с какой глядели когда-то, казались слишком близкими; и наклон головы, и улыбка, и застенчивое потопатыванье перед дверью, и даже конфузливо сказанное невпопад: "Здравствуйте, Борис Николаевич" (вместо "Боря" и "ты"), -- это все показалось возвратом к былому; обращение "Борис Николаевич", "Вы", скорей вызвало радость; с нелепой улыбкой ответил ему:
-- Здравствуйте, Александр Александрович!
И почувствовалось: что бы ни было между нами теперь, -- все окончится примирением; сразу я понял, что разговор -- совершился, -- мгновенный в передней, во время нелепейшего обращения друг к другу "Борис Николаевич", "Александр Александрович"; все остальное -- лишь следствия; странно: во встречах с А. А. 1906 года -- обратное: первое впечатление от А. А. мне гласило, что чтобы ни было сказано между нами -- все тщетно: все только запутает.