Встреча в Киеве

Примиренье с А. А. охладило на время во мне полемический пыл; мне хотелось внести ноты большего примирения с Петербургом; но страсти -- горели; присоединилась к полемике З. Н. Гиппиус; под псевдонимом своим (Антон Крайний) писала она очень едко; присоединился к полемике Б. Садовской; Эллис рвался все более в бой; разделение группы писателей (на "Москву", "Петербург") углублялось; мы с Блоком оказывались в разных лагерях; перекликнулись в это время существенно, с восхищением встретивши "Жизнь Человека" Андреева43. В воспоминаньях А. А. об Андрееве44 есть указание на одинаковость переживания нами тогда появившейся драмы. Мы оба встречались с Андреевым, переезжавшим в ту пору на жительство в Петербург; так, встречаясь со мною в Москве, Л. Андреев сочувственно отзывался о Блоке, с которым он только что познакомился45; с любопытством расспрашивал он о моем отношении к Блоку, осведомленный о сложностях между нами.

Я думаю, что одинаковость переживания "Жизни Человека" и мной, и А. А. вытекала из ощущения одинакового разочарования в мишурах и "богатствах" душевного, только душевного мира; душевный "импрессионизм" я развенчал; весь каталог доселе невиданных образов в литературе был вызван стремленьем к великому; что у Ницше казалось естественным и далеким от вычур, то, например, уже у Петра Альтенберга46 и Роденбаха казалось манерным; между тем: появилися подражатели Петра Альтенберга в России (покойный писатель Кожевников47), облекавшие пустяковые темы эскизов и мыслей своих в велелепие символических риз; если прежде заря нам казалась иною, вещающей, если ее облекали мы в пышные неологизмы и называли зарю "апельсинной", "атласной", то в направленьи, пытавшемся провозгласить себя новой волной символизма, наоборот, "апельсины", "атласы" теперь называлися заревыми; еще Шопенгауэр отметил два стиля в искусстве: стиль вышнего, горного; и -- стиль прелестного 48; стиль искусства -- "высокое"; в "прелестное" выгралась природная "воля"; а к отрешенью от воли и к чистому созерцанию Платонова мира идей призывает искусство: к свободе; и символизм -- стиль высокого; импрессионизм -- стиль прелестного; во введении "прелестного" в элементы "высокого" стиля мы видели разложение чистоты символизма; меж тем: направление, складывающееся в Москве, в этом именно видело новый путь символизма; а представители направления этого называли себя "символистами третьей волны" (первая волна -- "Скорпион", вторая же -- "Оры"); принимая Иванова, Блока, Чулкова, они отрицали "Весы" и все то, что нам дорого. Эллис бил уже тревогу; и я собирался громить направление это; Б. Зайцев ему покровительствовал; произошло столкновенье мое с "Художественно-Литературной Газетою" 49, редактируемой Б. К. Зайцевым и В. И. Стражевым; нападенья мои сосредоточились на В. Стражеве; Б. К. Зайцев его защищал; произошло столкновенье мое с Б. К. Зайцевым, Стражевым, Б. А. Грифцовым и П. П. Муратовым, -- столкновение, в котором во многом неправым был я; Б. К. Зайцев повел благородно себя по отношенью ко мне и к Стражеву; столкновенье с группой писателей произвело удручающее впечатление на меня; я размахивался статьями по очень широкому фронту: от Вячеслава Иванова (заметка моя "Штемпелеванная калоша" 50 задела Иванова больно); театра Комиссаржевской51, до... Виктора Стражева52; как "мистический анархизм", так и "третья волна символизма", естественно тяготевшая из Москвы к "петербуржцам", казались враждебными мне; обе группы пересекались в "Шиповнике"; там сливались и "мистический анархизм" и "вторая" и "третья" волна символизма, и слегка загримированный импрессионизмом натурализм недавнего прошлого: Блок, Ремизов, Л. Андреев, И. Бунин, В. Стражев, Б. Зайцев, едва появившийся на горизонте писательском Осип Дымов, встречались друг с другом; "Шиповник" казался "Весам" соглашательским предприятием: линией наименьшего сопротивления; мы -- волили линию сопротивления наибольшего; "Знание" 53 с Горьким казалось нам более заслуживающим внимания, чем легкий "Шиповник", стремящийся подавать в альманахах своих винегрет направлений (кусочек от реализма, кусочек от символизма под все покрывающим импрессионистическим соусом); мы задевали писателей, близких "Шиповнику"; мы задевали огромное большинство уже модных в то время писателей; все на нас злобились; изоляция наша, переходящая в негласно провозглашенный бойкот, подготовлялася.

В эту осень запомнились гастроли Театра Комиссаржевской54; впервые увидел на сцене я "Балаганчик", задевший когда-то так больно меня; постановка была -- удивительна; прочие постановки ("Сестра Беатриса" 55, "Чудо Се. Антония" 56 и т. д.) мне казались парадоксами, а не "сценическим действом"; и больно было мне видеть Комиссаржевскую, замороженную "стилистикой" Мейерхольда; великолепна была она в пьесах Гольд они57; была она связана в драмочках Метерлинка, к которому в то время закрадывалось недоверие; проблема театра меня волновала; осознавалися невозможности символизма в театре; театр символический -- есть мистерия; символизм, допустимый естественно в эпосе, в лирике переходит в теургию здесь; здесь актер -- не актер, а нашедший пути человек; театр символический допустим лишь в грядущем; он -- грань меж искусством и новою жизнью; неновые люди не могут вершить символических действ, ибо действа -- литургика.

А. А. в эту пору был близок к исканиям Комиссаржевской и Мейерхольда; я -- видел: искания обречены на полнейшую неудачу (Комиссаржевская через два с лишним года пришла сама к этому58); было больно, что тут мы расходимся с Блоком; я видел в стремленьи к театру -- болезнь; я хотел оттащить от театра А. А.; и сомненья в возможности "символического" театра я изложил в фельетонах, которые напечатаны были в тогда возникавшей газете, которую редактировал Алексеевский59 (в "Утре России"); Комиссаржевская заинтересовалась фельетонами; в них -- опять-таки выявилась полемика с Блоком.

В ту пору устроили в Киеве "вечер искусства" 60; и получили приглашение на него москвичи; должны были поехать: С. А. Соколов, я, Петровская, И. А. Бунин, который так и не поехал; тогда, посоветовавшись с Соколовым (организовавшим поездку), я телеграммою просил Блока приехать; и получил телеграфный ответ, извещающий: "Еду". Мы двинулись в Киев (в конце сентября), в жаркий день; устроители вечера встретили нас на вокзале с приподнятой пышностью; чуялось мне: "Э, тут что-то не то!" Группа киевского журнальчика "В мире искусств" 61 в эстетическом отношении не внушала доверия; и пахнуло на нас неприятной дешевкою и неприятной рекламою; перепутал стиль афиш; ими был заклеен весь город; огромный оскаленный козлоногий лохмач, безобразно гримасничал на афишах; я думал: "Оповещенье о вечере напоминает скорее оповещенье о зрелище балаганного свойства". И в том, как везли нас по городу, как усадили нас вечером в ложу, как нас накормили, -- во всем был налет театрального пафоса и безвкусицы; что-то скандальное завивалось вкруг нас; сообщили: билеты -- распроданы до одного; и театр городской будет полон; и будут все власти; С. А. Соколов, не понявший сперва " хлестаковщины", нас окружающей, чувствовал великолепным героем себя; мы с Петровской конфузились; переговариваясь о том, что -- скандал; киевляне пойдут на нас так, как идут на забавное зрелище (подлинно понимавших нас, знавших по книгам нас было так мало); я не сумею подкидывать гирь, кувыркаться, заглатывать шпаги, и голос мой -- не труба иерихонская; стало быть: будет всем скучно; и "номера" из себя не представлю; меж тем: стиль афиш обещал "номера"; и мне было не по себе (пропал голос к тому же: страдал я запущенным гриппом). А. А. опоздал, не приехал; пришла телеграмма: он -- будет в день "вечера".

Он и приехал, доверчивый, милый, немного переконфуженный тем " бум-бумом", в котором держали нас; все старался быть вежливым; и, по возможности, держаться в тени, что ему удавалось; мы трое (А. А., я, Петровская) жались друг к другу, стараяся не участвовать в "буме"; и киевляне, по-моему, разочаровалися в нас (не глотаем мы шпаг); провалились во мнении киевлян мы до вечера; наоборот: Соколову везло: он ходил, окруженный внимающими репортерами; и гремел победительно бас его: про него говорили: "А Соколов этот -- славный мужчина такой". Он естественно представительствовал "от имени" и "во имя"...

А. А. остановился в одном коридоре со мною в гостинице, кажется, на Крещатике, недалеко от театра. Мы пили с ним чай; оживленный, веселый, раскладывался, сняв пиджак и вытаскивая сюртук. Доминировал -- юмор: и умываясь с дороги, повертывал на меня добродушное лицо, загорелое, темное, встряхивал вьющимися волосами своими (на нем была шапка волос), мылил руки и улыбался лукаво: