-- А знаешь, -- ведь как-то не так: даже очень не так; не побили бы нас... И -- вырывался смешок -- тот особый глубокий смешок, от которого становилося невыразимо уютно; смешок этот редок был в Блоке; и мало кто знает его; в нем -- доверчивость детская и беззлобная шутка над миром и над собою, над собеседником; все становилося от смешка освещенным особо: и -- чуть-чуть "диккенсовским", чуть-чуть фантастическим; мерещились Пиквики; А. А. передразнивал едко меня и себя, киевлян, окружавших нас бумом", особенно передразнивал "представительство" от лица "символизма С. А. Соколова.
За чаем А. А. мне сказал:
-- Знаешь, Боря, приехал-то я ведь совсем не на вечер: приехал к тебе; ты позвал меня, и я приехал.
Пред ответственным выступлением нашим мы провели тихо время в незначащих пустяках разговора, которого содержанье не вспомнится; не говорили мы о тяжелом былом, ни о том, что естественно нас разделяло; шутили, обменивались впечатленьями дня; и -- строили шаржи, уподобляя себя "джентелъменам", приехавшим в Итансвиль; говорили, что, верно, перегрызутся теперь "Итансвильский журавль" с "Итансвильской синицею" {Из "Записок Пиквикского Клуба".}.
Поговорили серьезно о Леониде Андрееве по драме его; я увидел, какое глубокое впечатление произвела на него эта драма; и удивлялся я тождественности восприятия ее нами:
-- А ты знаешь, он (Л. Андреев) -- милый и настоящий: я очень его полюбил.
Наступил час позора; мы облеклись в сюртуки; и за нами приехали; с жутким чувством мы ехали на провал, говоря, что в огромном театре, набитом людьми, мы не сможем читать (голос мой пропадал окончательно); А. А., помню, смеялся, юморизировал и стращал меня; ничего не боялся С. А. Соколов. Я был должен открыть вечер словом, рисующим новое направленье в искусстве; вообразите мой ужас, когда я услышал фанфару, оповещающую о начале; вслед за фанфарой я вышел и должен был восходить над оркестром (на сцене) -- на какое-то весьма пышное возвышение, чтобы оттуда, рискуя пасть в бездну (свалиться в оркестр) оповестить киевлян о том именно, что требовало бы написания книги. Хрипя, кое-как я все это исполнил (мой голос достиг лишь пятнадцати первых рядов, так что, собственно, меня не расслышали); был награжден очень жидкими аплодисментами; и -- спасся в ложу, где все мы четыре сидели (С. А. -- горделиво, Н. И., я, А. А. -- переживая какое-то чувство скандальности нашего положения); программа была невероятно длинна; Н. И. тихо прочла очень тонкое что-то; никто не услышал ее; и никто ей не хлопал; А. А. прочитал "Незнакомку", еще что-то, с видом несчастным, замученным, точно просил:
-- Отпустите скорее на покаяние.
Похлопали очень мало: и -- отпустили охотно.
С успехом прочел стихотворные басни свои бывший в Киеве в то время профессором граф де ла Барт62; произвел лишь фурор Соколов, зычно грянувший своего "Дровосека" (пропел он его); "Дровосеком" своим покорил киевлян; говорили потом: "Что такое там Белый и Блок. Соколов -- вот так славный мужчина: поет, -- не читает". Стихотворения мои почему-то поставили под самый конец, когда голос пропал уже вовсе; я жалкое что-то пищал, что расслышали в первых рядах лишь; представьте мое положение: видеть, как ряд за рядом от хохота клонится.