"Выпалил":
-- А напрасно ругаете проституцию вы, -- заплясала бородка его над рабочим, -- бывали священные проституции: песни и "плясти"! (Он "ка" иногда не умел выговаривать.) Рабочий же, вспыхнув, сказал:
-- Нехорошо говорите!
И законфузился.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
С А. А. -- я в то время не состоял в переписке почти; в биографии Блока, написанной М. А. Бекетовой, нас встречают сведения, что А. А. пережил, как и я, в то время -- обостренный интерес к темам нашей тогдашней общественности: "Несмотря на всегдашнее отвращение к политике, к партийности... ему стали близки по разрушительному духу некоторые политические деятели... Наряду с подлинными деятелями стали попадаться авантюристы... Ал. Ал., крайне доверчивый и неопытный, попадался. Но посещавший его "товарищ Андрей" и некая молодая революционерка Зверева оказались... подлинными... Ал. Ал. приходилось часто встречаться на вечерах, где под "благовидным предлогом", сборы шли все туда лее. И потому, неизменно тяготясь такими выступлениями, он не позволял себе от них отказываться..." 20
Зиму 1907--1908 [годов] А. А. проводил в Петербурге в заботах и интересах, совсем схожих с нашими; разойдясь решительно в литературных платформах, вдыхали мы оба все ту же стихию, естественно вызывавшую необходимость помощи нелегальным; и я надрывался от лекций; и я, как А. А., -- "попадался": лекции в "пользу" большевиков устраивала мне Путято21, которую скоро потом уличил в провокации: Бурцев; объяснялись провалы всех сборов и конфискация денег полицией; и объяснялись аресты; полиция почему-то меня не тревожила.
К концу 1907 года я укореняюсь в Москве; интересы мои сконцентрированы на деятельности московских кружков; в интересе к Москве, между прочим, сказалось разочарование петербуржцами; мысленно поворачиваюсь спиной к Петербургу; приезды в Москву петербуржцев меня заставляют порою болезненно вздрагивать. Более сближаюсь с представителями московской молодой литературы; особенное расположение и приязнь начинаю я чувствовать к В. Ф. Ходасевичу и к покойному С. В. Киссену (Муни); и часто заходит ко мне очень бойкий студент (еще юноша), -- А. М. Эфрос; встречаюсь с Б. А. Садовским; с Соловьевым соединяет меня та же дружба; мы видимся у него на собраниях; на вечерах Соловьева знакомлюсь с талантливыми студентами: с А. К. Виноградовым22 (будущим музейцем) и с другом его, вскоре умершим поэтом Ю. Сидоровым; из посещающих Соловьева запомнились: Ю. П. Бартенев23, Е. П. Безобразова (кузина С. М.), В. О. Нилендер, Арсеньев, Б. А. Садовской, А. А. Оленин24, С. В. Гиацинтова25 (будущая артистка), Л. Л. Эллис, Н. П. Киселев, Г. А. Рачинский, Свенцицкий, А. Г. Коваленская; протягиваются связи между мной и Нилендером, канувшим в философские проблемы, нащупывающим огромные, но еще самому неясные мысли о гностиках, об орфических гимнах26, о культах Гекаты27 и о проблемах мистерии: и под влияньем Нилендера начинаю почитывать кое-какую литературу, затрагивающую эти предметы; прочитьшаю исследование Новосадского "Об орфических гимнах"28; и Лобек29, Фукар30, Роде31, Бругман32 теперь начинают во мне говорить; назревает стремленье к формальному методу изученья поэзии, оформленное в исследованиях о ритме (позднее); общение с Нилендером, с Соловьевым, с Б. А. Садовским обогатило критический кругозор.
А в другом направленьи -- философское определенье мое; появленье Булгакова, Трубецкого, Бердяева внесло новую вовсе струю в жизнь Москвы: в Университет пролились струи воздуха; академический консерватизм теперь -- рушился; боящийся новых веяний мысли проф. Лопатин, талантливый кн. С. Н. Трубецкой, для которых явление философов, пытающихся читать рефераты о Ницше, казалось шокингом -- теперь не влияли. В академической философии московского Университета был прежде свой кодекс приличий: преследовался всякий привкус неокантианства; философы, интересующиеся Когеном33 и Риккертом, рисковали: не быть оставленными Трубецким и Лопатиным; внесение афористического тона в доклады -- строжайше преследовалось, как философское декадентство; и декадентов, и символистов -- боялись; боялись дионисического потока, явления новой породы людей: интересующихся проблемами философии символистов; боялись философов, скашивающих на символистов глаза; после афористического доклада А. К. Топоркова, оставленного при Университете Лопатиным, университетская карьера закрылась докладчику; интересующемуся философией Белому было передано негласное предостережение, исходящее от философского ареопага Университета: решительно воздержаться от поступления на филологический факультет; философия не для него-де; но "символист" не последовал благому совету, он стал посещать семинарии Лопатина; но проф. Лопатин попытки к участию в коллоквиуме студента Бугаева старался всегда оборвать указанием, будто бы он, Лопатин, не понимает его; и однажды Бугаев был вынужден заявить: непонятен не он, а философ Артур Шопенгауэр, которого он цитирует.
Так боролся московский Университет с когенианцами, ницшеанцами, декадентами; позволялись занятия Лейбницем, Владимиром Соловьевым и Л отце; не разрешались занятия -- Когеном, Риккертом, Наторпом34, Нищие и Штир-нером; подозрительно относились к растущему религиозному устремлению; Мережковский конечно же -- был одиозен; Бердяев, Булгаков -- весьма подозрительны: и "церковника" боялись в Университете; поступлением талантливого математика П. А. Флоренского в Духовную Академию был весьма оскорблен очень-очень почтенный проо^юссор, ему предлагавший остаться при Университете; пугались небывалого фактора: бегства ученых в становища "диких", -- или в журналы, окрашенные декадентами, или в секцию истории религии, или на диспуты Литературно-Художественного Кружка; путались "декадента", "попа", "когенианца" -- в стенах Университета; а наиболее талантливая философская молодежь (Фохт, Эрн, Кубицкий, Топорков, Гордон, С. А. Кобылинский) или сплачивалась в кружки для изучения Канта, или -- якшалась с декадентами, или же "запускала афористическими ананасами" (Топорков), или же ездила по епископам (Эрн); экономист Кобылинский стал Эллисом, а учитель его, И. X. Озеров, выпустил книгу, подобную "Так говорил Заратустра" под псевдонимом "Ихоров"; физик Бачинский35 вдруг выпустил книжечку "Облака", подражающую симфонии Белого: под псевдонимом "Жагадис "; да, да: вот и сын Бутаева -- стал Белым; внук историка Соловьева -- сотрудник "Весов", Даже сам глава ереси, Брюсов, и он был когда-то -- horribile dictu36 -- оставлен при университете строжайшим Герье37. Университет надо было спасать; и -- спасали.