-- Гриша!
-- Скоро ли ты?
-- Подожди, Танькин: брось...
Так: в костюме Адама, Г. А. продолжал свою "порку" (Г. А. очень-очень любил меня; и за глаза он меня защищал от маститых профессорских нападений; в глаза же -- ругал: отругает; да вдруг -- как " хвальнет ").
А теперь принимался поругивать добрый Г. А. меня за то именно, к чему влек он когда-то.
-- А можешь ли пересказать ты отчетливо "Критику"? Если можешь -- подкидывай рифмами: парус-стеклярус...
Раздавалось -- другое теперь:
-- Кант да Кант: Кант да Кант!.. Сухо... Ведь вы же, Борис Николаевич, -- настоящий художник; а помните, как вы писали когда-то: "И ухнул Тор громовым молотом по латам медным, обсыпав шлем пернатый золотом воздушно бледным..." Трубецкой-то, Евгений-то Николаевич, -- не понимал... Я ему и прочел...
Выходило: Г. А. призывал к "бильбоке": звал подкидывать рифмами: "бледным -- медным"; всегда так: ругал и похваливал; ругал за стихи -- оттянуть от сумбурности; хвалил же -- предостеречь от сухой гносеологии; да, он понимал, что мое погружение в философию -- показатель болезни во мне: получившие в жизни удар поступают в монастыри -- из отвращения перед жизнью; к логике привлекало меня, как к вину это время:
Внемлю речам, объятый тьмой