Эта изящная книжечка -- незаурядное явление нашей художественной жизни. Блок -- незабываемый изобразитель "пустых" ужасов: тут перед вами бесшумный провал всего, что вообще может провалиться. Искренностью провала, краха, банкротства покупается сила впечатления и смысл этой "бессмысленности": но... какою ценой?
"Пусть поэт творит не свои книги, а свою жизнь, -- говорит Брюсов... На алтарь нашего божества мы бросаем самих себя".
"Пусть поэт творит свои строчки: поэт вообще -- это строчка с пишущим аппаратом в виде так называемой человеческой "личности", -- отвечает А. Блок.
Дух одержания
Несправедливая эта рецензия появилась в номере майском "Весов". И А. А. на нее обижался, считая, что уговор наш естественно отделять наши личности от литературной полемики -- явно нарушен; до появления рецензии мы не думали, что -- в разрыве мы; после рецензии -- ссора оформилась: мы при встречах протягивали сухо руки; и отходили в разные стороны. 22-го мая, т. е. по выходе No "Весов", А. А. писал Пантюхову: "Разве я не откровенен с вами, Михаил Иванович, -- нет, я не скрываю ничего и не оберегаю, но я чувствую все более тщету слов с людьми, с которыми было больше всего разговоров (и именно мистических разговоров), как А. Белый, С. Соловьев и другие. Я разошелся, отношения наши запутались окончательно и я сильно подозреваю, что это от систематической лжи изреченных мыслей... 81 "
А. А. был, конечно же, прав: именно я требовал от него ясных слов, ясных формул душевных движений меж нами; он был объективней меня в "субъективном" молчании; и я был субъективен в подыскивании "объективных" причин нашей ссоры; мои объяснения поведения Блока звучали, как обвинение, бросаемое как обвинение его моральному миру; он -- через "нет" мне бросил свое "да", утверждающее меня; отходя в сфере чистой душевности, он протягивал в "духе" мне руку чрез все расхождения; эта сфера его, мне казалось -- ничто, " пустота".
И была она сферою неба бездонного; да, духовная бездна, переживаемая каждым отдельно, как рок, просвечивала во внутренних жестах А. А., оставшегося преданным последнему, вечному, невыразимому; в жестах душевных сферу строгого мрака, порога пред откровениями духовного мира, -- пытался впоследствии он осознать, что доказывает стиль отметок на Добротолюбии (при чтении произведений Антония); отметки А. А. замечательны; стилем духовной безобразности сигнализировал он. Антоний Великий гласил: "Свободу, блаженство духа составляет настоящая чистота и презрение при временности" (подчеркнуто рукою А. А.); или: "знайте, что дух ничем так не погашается, как суетными беседами" (снова подчеркнуто).
Он хотел быть со мною в обители, не нарушаемой суетными мыслями друг о друге: а я -- "суетился": не мог приподняться я над душевной смятенностью; руку, протянутую из Духа и в духе, я встретил, как тень пустоты; а тоскою моей разжигаемой полемическим пафосом Эллиса и С. М. Соловьева, -- естественно диктовалась заметка "Обломки миров", бьющая по духовному миру поэта.
Обвиняя А. А., я во многом был грешен тем именно, за что нападал на А. А. Самосознания -- не было; самосознания ни в ком не было; те, которые соединились как "аргонавты", -- теперь изменились; иные уже отошли, как Владимиров; а другие, как Батюшков, Эртель, нам стали далеки. Ядро "аргонавтов" -- осталось: в него вошли Метнер, Нилендер; С. М. Соловьев отдалился от А. С. Петровского; М. И. Сизов проживал в Петербурге; оставшиеся не мечтали, как прежде, о светлом; и выступали чудовища, охраняющие Руно; были жизнью изранены мы; были выбиты из седла; но тем более ощущали кружок наш, как целое душ, кровно связанных: стала тенденция "аргонавтизма" нам братством; Петровский, я, Эллис, С. М. Соловьев, Э. К. Метнер, Нилендер, Н. М. Киселев, М. Сизов и Рачинский -- образовали естественно возникавшее братство.
Уже не мечтали о зорях; и -- думалось: "Дай-то Бог продержаться кой-как"; положение наше в Пути представлялось мне образом: некогда взошли на гору; и оттуда увидели горизонты зари; и -- приблизили их (аберрация перспективы); леса нас обстали; в лесу -- потеряли друг друга; перекликались -- издали; лес же был -- заколдованный; каждому приходилось в странствии сталкиваться с мороком.