-- Проездом: спешу в Петроград... Дожидаюсь вот заведующего газетой...
Не покидайте меня, Христа ради, -- мне делать нечего...
Взяв меня за руку, В. В. стал поваживать, стал похаживать -- и туда, и сюда -- по переулочкам, по грязненьким улицам, занавешенным ноябрьским туманом; на нас брызгали шипы -- противною грязью; воняло так сильно вокруг; ногами ежеминутно проваливались мы в лужи; и то -- были мраки; то вдруг кидалися бредовые светы Тверской, переливающиеся огни с надписью "Часы Омега", кинематографы, проститутки и полупьяные шатуны: и циничные выкрики, и циничные предложения; средь всего того Розанов, под руку влекущий меня через грязь, с губами, изображавшими ижицу, поплевывающий словами страшные кощунства на тему: "Пол и Христос". Не забуду того туманного вечера; и -- гениальных "ужасиков" В. В. об аскетах, святых; прохожие -- останавливались, оглядывались на нас.
Розанов влек меня в кофейню Филиппова -- на Тверской; там за столиком продолжался нелепо поднявшийся разговор: В. В. вдруг выразил поразительную заинтересованность Блоком; расспрашивал он меня о дружеских отношениях с Блоком, расспрашивал о семействе его; я же был с Блоком в разрыве; и мне было трудно ответить на все В. В.; он же, поплевывая словами и масляся глазками, зорко-зорко посверкивал на меня золотыми очками; и дергался, и хватался трясущей рукой за пальто; все как будто выведывал: как у Блока дела обстояли с проблемою пола; и каковы отношения супругов Блоков друг к другу и к матери А. А.; спрашивал, почему я теперь разошелся и каковы подлинные причины разрыва; подглядывание в В. В. вдруг сменялось гениальным прозрением о поле, о поле у Блока и т.д. Я не помню слова Розанова о Блоке (записать же их было нельзя: было многое в них нецензурно): но если бы те слова увидали когда-нибудь свет, то к "Опавшим Листьям" 114 прибавилось бы несколько гениальных страниц.
Тут же, среди гениальных брызг мысли, В. Розанов, все чмыхавший носом, ко мне обратился; и -- засюсюкал просительно:
-- Миленький, уж вы простите: нет же, ведь вот в кармане платка носового, а -- насморк: нет мочи...
-- Да нет у меня, Василий Васильевич, чистого носового платка...
-- Дайте голубчик, скорее, какой там ни есть: не побрезгаю...
Отдал ему свой "не вовсе чистый" платок; сняв очки, с наслаждением он отдался сморканию. Скоро мы расплатились и вышли; довел я его до здания редакции "Русское Слово" 115 (где он писал под псевдонимом "Варварин"); и мы -- распростились; и тем же путем я побрел средь октябрьских туманов и световых тусклых мороков; и казалось, что мокренький Розанов (мокренький от дождя), отобравший платок у меня и мне чмыхавший в ухо, -- есть морок осеннего времени; такой осенью был -- 1908 год.
Чувствовал -- отлив сил; зачастую говаривал Э. К. Метнеру: "Так жить нельзя". Собираясь втроем (Метнер, Эллис и я) мы говаривали о том, что надо работать над поднятием морального уровня окружающих; и -- прежде всего: над собою. Я стал почитывать произведения Анны Безант116; тут Метнер уехал в Берлин; я остался один: с Метнером было мне легче всего. Мне казалось, что все мы -- запутались, что не хватает нам настоящего опыта жизни, что какие-то враждебные силы нас губят сознательно; я проживал в ощущении надвигающейся оккультной опасности; вышел "Пепел" и критики за него меня встретили бранью; и Тэффи117 писала в "Речи": "Не люблю я этого старого слюнтяя" (так-таки и написала); Измайлов из "Русского Слова" писал про меня: несусветности просто; стоило прочесть публичную лекцию, как на другой день в газетах поднималось Бог знает что. Это все мне казалось неспроста; нечто вроде мании преследования испытывал я; мне хотелось поближе придвинуться к проблемам оккультного знания и конкретного духовного знания. Так и я оказался в стихии теософических дум: К. П. Христофорова подарила мне "Doctrine Secrete" E. Блаватской118; и я погрузился в них, изучая стансы "Дзиан"; незаметно я стал посещать теософский кружок Христофоровой (с теософами уже раньше встречался, -- а именно: в 1901 и в 1902 годах, когда А. С. Гончарова119, покойная ныне, влияла усиленно на меня); вступил в деятельное общение с лицами, собирающимися у К. П. Христофоровой; там бывали: Эртель, П. Батюшков, Шперлинг, Недовит, д-р Боянус с женою, Пшенецкая, А. Р. Миицлова, Б. П. Григоров120, кн. Урусова; и -- ряд других лиц; читал лекции Эртель, талантливо импровизируя на темы, не допускающие импровизации, а два юноши (студент-инженер и студент-техник) Брызгалов и Асикритов всегда возражали ему; бывало на этих собраниях человек до тридцати пяти; здесь раз был Боборыкин. Меня занимали не лекции, а атмосфера покоя, распространяемая некоторыми из теософов; и поражала всегда меня А. Р. Миицлова; стал -- приглядываться: к пей тянуло; я знал, что она близкая ученица Рудольфа Штейнера, которого, хотя мало читал, но -- всегда уважал (в учениках и ученицах Штейнера чувствовалось нечто, отделяющее их от других теософов).