Здесь дней десять мы -- вместе.
Но нет прежнего пафоса в отношениях. Многое в Мережковских -- мне ясно. И -- тем не менее: под их влиянием я пишу здесь статью "Каменная Исповедь" 102 (против Бердяева, с которым меня связывает уже дружба): статья нравится очень Д. С.; он берет ее для журнала. Здесь же, в Суйде, -- живут: Д. В. Философов, Т. Н, Гиппиус и А. В. Карташев; и я замечаю: растущий протест в Карташеве против абстрактности Мережковского; раз, когда Мережковские уехали в Петербург, а мы трое (я, Т. Н. Гиппиус, А. В. Карташев) поехали по реке в малой лодочке, я стал жаловаться на абстракции Мережковских; А. В. Карташев с удовольствием подхватил мои жалобы; не забуду я: пения Карташева -- на тихой вечерней заре под плеск весел.
С первыми сентябрьскими днями я трогаюсь; случайные обстоятельства задерживают меня в Петербурге; я сижу в меблированных комнатах на Караванной, где у меня сиживали когда-то Блоки и где однажды провел я всю ночь в размышлениях о лишении жизни себя. В Петербурге вспыхивает холера. Я -- еду в Москву103.
Осень 1908 года -- опять: суета, суета; те же "Дом Песни", "Эстетика", Весы", рел.-фил. общество и т.д. Реорганизовалася "Русская Мысль" редактором П. Струве; а Мережковский очень короткое время заведовал там литературным отделом; но -- разорвали со Струве из-за доклада А. А. Интеллигенция и народ"; заведующим литер. Отделом стал Брюсов. Запомнилось мне время конкурса на переводы "Die schone Mullerin", устроенного Домом Песни"; было прислано 56 переводов; жюри состояло из трех литераторов (Ф. Е. Корш104, В. Я. Брюсов, я), трех музыкантов (С. Н. Танеев, Н. К. Метнер и А. Гречанинов105) и трех музыкальных критиков (Энгель, Кругликов, Кашкин); Корш и Брюсов не участвовали в собраньях жюри (первый был болен, второй -- был в отлучке); один эпизод очень памятен; Энгель желал, чтобы премию получил перевод No 46; казался банальным он мне: казался -- недопустимо убогим он и Олениной, и Н. К. Метнеру; изо всех переводов отметил один я (No 20), который передавал относительно более ритма; но Энгель решительно ополчился на проводимый мной перевод, нападая на якобы неправильности стиха (на присутствие в строках "Chronoi Renoi"106); к Энгелю присоединились: Кашкин, Кругликов, Гречанинов; понял я, что борьба за переводы -- борьба за новое направление против старого; мы с Метнером оказывались в меньшинстве; я доказывал, что "неправильности" стиха -- иллюзия: в них -- вся прелесть ритма; начались принципиальные речи о смысле поэзии; наконец, проф. Танеев, молчавший доселе, решительно присоединился к нам; Энгелю -- пришлось уступить.
Приходилось мне осенью путешествовать в Петербург по приглашению В. Ф. Комиссаржевской, которая стала в близких отношениях к "Весам": должен был я читать краткую лекцию о Пшибышевском перед представлением "Вечной Сказки "107; остановился у Мережковских, занятых чтением рукописей, присланных в "Русскую Мысль" 108. Скоро они и Д. В. Философов явились в Москву; Мережковский читал у Морозовой, в Университете (студентам), в Политехническом музее (лекцию о Лермонтове), выступал оппонентом на лекции Философова в Литературно-Худож. кружке и на моей публичной лекции "Настоящее и будущее русской литературы" 109; приезд Мережковских ознаменовался бурными инцидентами, заставившими меня ломать копья за них; я уже не во всем был согласен с Д. С.; он в своих выступлениях бывал нетактичен; я форсировал порою насильственно солидарность свою; и защита моя выходила -- неубедительной, резкой; в Кружке говорил я кому-то совсем неприятные вещи; в Политехническом музее с истерикой обрушился вдруг на профессора Е. Н. Трубецкого; кричал, потрясая рукой, чуть ли не указывая на Е. Н.: "Нам не нужны ни кадеты, ни мирные обновленцы"; он -- большой, грузный, слегка покрасневший, сидел, косолапо, роняя печальную голову в руки. М. К. Морозова мне призналась потом, как она ненавидела весь этот вечер меня; на другой уже день мы конфузливо встретились у нее с профессором Трубецким; он тотчас же протянул мне большую, тяжелую руку свою, пожал руку мою и сказал, что -- не сердится; был вечер и у меня -- с Мережковскими; были: Д. С., З. Н., Д. В. Философов, Бердяев, Булгаков, как кажется, Эрн, Эллис, Рачинский, Петровский, М. К. Морозова: было шумно: курили и спорили.
Приезд Мережковских оставил какое-то чадное впечатление; был для меня поворотным этапом в моих отношениях с Мережковскими; чувствовалось: все -- расклеилось между нами.
В эту осень, как помнится, начинается знакомство с М. О. Гершензоном110; однажды раздался звонок; и в переднюю вошел низкого роста брюнет с густой и черной бородкой, с очень пухлыми и большими губами, в большущих очках; он назвался редактором "Критического Обозрения" Гершензоном; и заказал мне рецензию на какую-то книгу; я знал Гершензона, весьма почитал; почему-то казался он мне слишком, слишком маститым и слишком ушедшим вполне в любование великими перлами литературы; и я был очень-очень польщен и, признаться сказать, удивлен, услышав от него одобрение линии литературной политики, которую вел я в "Весах"; все обычно меня распекали за резкость тона рецензий (и Зайцев, и Бунин, и С. Голоушев111), а они утверждали меня: "Действуйте в том же духе: вы -- правы". Он предоставил: свободу писания "Критич. Обозрения" мне. С той поры начинаются мои заходы к М. О. (сперва принесение рецензий, потом -- просто так, посидеть); оказались соседями по Никольскому переулку (я жил в доме No 21, а он в доме No 14); как помнится, маленький кабинетик, наполненный книгами; и Михаил Осипович -- среди них, взволнованный, всегда кипящий и выговаривающий свои поразительные афоризмы о жизни, творчестве, о поэзии Пушкина за набивкою папирос; набьет мне и себе -- с доброй улыбкой протянет набитую папиросу и вспыхнет: глазами, очками и духом -- большой такой, маленький ростом: такой благородный, прекрасный! М. О. стал мне вовсе родным; я утрами захаживал к М. О. поведать о чем-нибудь, что меня взволновало и поразило; хаживал, отрывая от дела его, -- порадоваться и попечалиться вместе: попросить указаний, совета; М. О. на мои появления и потребности -- дружески горячо откликался всегда. Начались складываться отношения, которыми я так счастлив; на протяжении 14 лет были ясны они (нет, -- раз-таки мне сильно досталось от М. О.: он был прав); полюбил я уютную милую мне квартирку Никольского переулка, -- дом No 14; еще более полюбил я хозяев: Михаила Осиповича, Марью Борисовну (супругу его)112.
Встреча с М. О. Гершензоном -- единственное приятное событие этого времени; все иное -- безрадостно: учащающиеся инциденты на лекциях, учащающаяся брань прессы; и -- передержки; и ссора со Стражевым (которая?) за заметку "Обозная сволочь" 113, и внутреннее отдаление от Мережковских, и тоска все о том, об одном.
Весь тот период покрыт мне тоскою и тьмою. Однажды в гнилом и вонючем ноябрьском тумане, когда электрический свет проступает, как сыпь, брел уныло я и одиноко, пересекая Тверскую; около памятника Пушкина вдруг кто-то -- дерг-дерг за рукав: оборачиваюсь, смотрю -- мокренькое пальто и высоко приподнятый воротник, и высоко приподнятая рыженькая бороденка и мятая шапчонка какая-то, рука без перчаток, вся мокрая: поплевывание словами в лицо; словом -- Розанов!
-- Вы как здесь, В. В.?