Читатель наверное возмущен: какие же это воспоминания о Блоке? Где Блок? Проходят -- кружки, общества, люди. О Блоке -- молчание: Блок появляется издали молчаливой фигурою, о которой автор высказывает то иль это; и высказав, снова пускается в характеристику людей, не имеющих прямого касания к Блоку.
Тут автор должен оговориться: знакомство его с А. А. Блоком протягивается в года: были годы, когда мы не виделись, и когда долетающие ко мне факты внешней его биографии мной откидывались, до... личной встречи; но -- не было дня, чтобы где-то не вспоминал о нем, возвращался к произнесенным меж нами словам, возвращался к строчкам, стараясь в них, через них понять Блока, завешенного мглою дней, мглою лиц; воспоминания о Блоке связалися с личными думами, с несомненными кривотолками, возникающими во мне; Блок был, быть может, мне самой яркой фигурою времени; увлечения, устремления к людям, с которыми Блок очень часто и не был знаком, обусловливались фазою моего отношения к Блоку; и -- наконец: наши встречи настолько всегда диктовались идейными устремлениями, что я не могу не распространяться о некоторых идейных воздействиях, менявших мой облик и обусловливающих мой новый поворот к Блоку.
В моем общении с Морозовой, Метнером, Булгаковым, Бердяевым, Трубецким подготовлялась мне тема: Россия. В ней свершилась и новая встреча с Блоком; так весь путь, мной проделанный без него, в результате которого появились романы "Серебряный Голубь" и "Петербург", подготовил возможность моей новой встречи с А. А. (уже автором стихов о России и "Куликова Поля"). Стихи о Прекрасной Даме когда-то нас сблизили с Блоком; а "Куликово Поле", "Серебряный Голубь" свели нас вторично. В Гоголе соединились мы снова; мы оба увидели в Гоголе муки боли, рождающей новое будущее России. О Гоголе писал я настороженно; о Гоголе писал Блок: "Перед неизбежностью родов, перед появлением нового существа содрогался Гоголь" {Статья "Дитя Гоголя"95.}... "Та самая Русь, о которой кричали и пели славянофилы, как корибанты, заглушая крики матери бога; она-то сверкнула Гоголю, как ослепительное видение, в кратком сне..." {Idem.} "Такая Россия явилась в красоте, как в сказке, зримая духовным оком..." {Idem.} "В полете на воссоединение с целым, в музыке мирового оркестра, в звоне струн и бубенцов, в свисте ветра, в визге скрипок -- родилось дитя Гоголя. Этого ребенка он назвал Россией. Она глядит на нас из будущего и зовет туда" {Idem.}...
Эти слова -- лейтмотивы моей книги "Луг зеленый", посвященный России, наиболее ответственные статьи этой книги ("Настоящее и будущее русской литературы", "Гоголь") были написаны в период моего молчания с Блоком; и написан "Серебряный Голубь", о котором Блок писал: "Есть трогательное в томе, что "отверженец" П. Карпов со своим делом, которое всем не ко двору, ищет поддержки в музыке самого отверженного писателя, чьих непривычных для слуха речей о России никто еще не слышал, как следует, но которые рано или поздно услышаны будут" {Из статьи "Пламень"96. По поводу книги Пимена Карпова.}. Этот писатель -- я.
Темы: Гоголь, Россия, отношение интеллигенции к народу, "Куликово Поле", "Серебряный Голубь" -- подготовили возможность новой встречи; темы те поднимались главным образом религиозно-философскими обществами Москвы, Петербурга. Именно в период молчания нашего застаю я себя посещающим московское религиозно-философское О-во, действующим там вплоть до вступления в Совет Общества; и о Блоке этого периода пишет М. А. Бекетова следующее: "Первая половина этой зимы (т.е. зима 1908 года) прошла... в непрерывной работе и общении с людьми разных кругов. Он деятельно посещал Религиозно-Философское О-во, в колюром видную роль играли Мережковские, Розанов, Карташев, Столпнер..." "Создался наделавший столько шума доклад "Интеллигенция и народ". Впервые он был прочитан 13 ноября 1908 года в религиозно-философском Обществе и при большом стечении публики" 97.
Наша деятельность с А. А. в религиозно-философских обществах была не случайна.
Закрытые заседания московского религиозно-философского О-ва происходили в доме Морозовой (на Смоленском бульваре); часто по окончании прений иные из членов ходили досиживать остаток ночи в чайную на Сенной, находящуюся против меблированных комнат "Дон" 98 где жил Эллис; так же шли сюда и с философского кружка; не забуду я вида чайной: над грязными, покрытыми пятнами скатертями, уронив свои головы на руки, громко сопели ночные извозчики; за иными столиками распивали водку из чайника (те же извозчики); мы, выбрав столик, за столиком поднимали горячие речи о Руси, о судьбах мира; извозчики к нам привыкли; не удивлялися нашему появлению; я с Эллисом и с Нилендером заходил сюда договаривать интимные разговоры; и здесь были: Бердяев, Рачинский, Волошин, Шпет и др.
Часть лета 1908 года провел я в имении Серебряный Колодезь, где написано было мной много стихов (дописался весь "Пепел", писалась часть "Урны"); безнадежнейшие стихи о России писались здесь; к июлю же попадаю я в Дедово, к С. М. Соловьеву; проживаем мы в новом, отстроенном домике, находящемся вне усадьбы, террасою выходящей на луг; беседы теперь наши носят спокойный характер: С. М. увлечен филологией; и менее революционно настроен; здесь пишет он книгу свою "Cruri fragium"99; много мы говорим о поэзии; увлекаюсь стихами я Баратынского, Тютчева100; и применяю впервые к поэтам мой метод формального изучения ритма101; я собираю здесь материал к "Символизму"; в стихах того времени отражается мое увлечение Тютчевым ("Жизнь", "Ночь и утро", "Ночь-отчизна", "Вечер", "Перед грозой", "Рок", "Поле" и др.) {"Урна".}
Мы теперь примирились с Коваленскими (политические стычки уже не колеблют спокойствия Дедова).
Мережковские, приехавшие из Парижа и проводящие лето под Петербургом, -- зовут меня: еду к ним, в Суйду, я в августе.