Очень скоро в Москве появляется он; мы встречаемся: у меня, у Бердяева, у К. П. Христофоровой; здесь живет А. Р. Минцлова, вернувшаяся в Москву; привкусы разговоров -- все те же: Россия, "враги", союз рыцарей Истины, князья уделов; я смотрю на А. Р., как на старшую, ведающую то, чего не знает никто.
В те дни происходит со мною в Литературно-Художественном Кружке потрясающий меня инцидент, едва ли не на докладе Иванова127; ряд оппонентов, газетчиков словами набрасываются на меня и начинают форменно издеваться; я -- сдерживаюсь; с эстрады с улыбкою наблюдаю я травлю; Бердяев и Гершензон, сидящие недалеко, возмущаются: вдруг истеричный писатель, взяв слово, выкрикивает (против меня) недопустимые вещи, а председатель беседы (С. А. Соколов) не останавливает его; кровь бросается в голову мне; вскакиваю и кричу на весь зал: "Вы -- подлец!" Начинается невыразимый скандал: схватывает меня Н. А. Бердяев; мне несут воду; а оскорбленного мною писателя окружают и успокаивают; кричат: "Занавес, занавес!" Публика вскакивает: в зале размахивают стульями; смутно я сознаю себя около лестницы; А. Р. Минцлова за руку уводит меня; настигает взволнованный Гершензон и настаивает, чтобы я извинился перед писателем; инцидент-де, конечно, будет иметь продолжение; я должен быть чутким: и -- извиниться; тут я начинаю вполне понимать мной содеянный ужас; конечно: слетевшее слово "подлец" -- лишь вскрик боли; конечно: ведь я оскорбить никого не хотел; Гершензон увлекает обратно меня -- в гул и крики, в рои возбужденных людей -- к оскорбленному мною писателю, которому говорю, что несчастное слово слетело совсем неожиданно; за него прошу я извинения; во всем прочем -- считаю себя вполне правым; тут нас разделяют; и увлекают домой меня.
Тотчас ко мне приезжает Иванов; и -- успокаивает. Инцидент раздавил меня; в нервном упадке увозит Петровский в Бобровку, в имение Рачинских128: в Тверскую губернию (не далеко от Ржева); в Бобровке встречаемся с только что приехавшими туда погостить Г. А. и Т. А. Рачинскими129; и с ними проводим неделю; здесь принимаюсь за "Голубя" я; написывается первая глава. Рачинские и А. С. Петровский уехали на первой неделе поста; я остался с сестрой Рачинского, Анной Алексеевной130, почти не жившей дома, а разъезжавшей по родственникам; я жил в большом доме, старинном, со множеством комнат, увешанных портретами предков, с тенистыми переходами и с превосходной библиотекой, принадлежащей Г. А.; проживал здесь неделями совершенно один; прислуживал глухонемой старичок: он беззвучно являлся с обедом и с ужином, он затапливал молча огромный камин; объяснялись мы знаками; изредка наезжала Рачинская; и -- опять уезжала; работал я лихорадочно, собирая огромные матерьялы по ритму; по вечерам читал я -- по преимуществу книги, затрагивающие проблемы таинственных знаний: алхимии, каббалы, астрологии; и составлял гороскоп свой.
Усадьбу суровые окружали леса; помню я: вечером, надев лыжи, скольжу я по твердому насту в поля, а сосновые дали чернеют так грустно верхушками; и большая тоска -- поднимается: безысходная; с нею встает мой вопрос: "Мне погибнуть или жить?" Нападаю на книжку, в которой изложены разные оккультные действия; и под влиянием ее возмышляю -- эксперимент; именно: перевернуть мне судьбу, разбить урну, из пепла воскреснуть для жизни; пишу я "магическое" стихотворение, завершающее сборник "Урну":
Да, надо мной рассеет бури
Тысячелетий глубина --
В тебе подвластный день Луна,
В тебе подвластный час Меркурий131.
Стихотворение это написано в понедельник (иль в день Луны), в час Меркурия (т.е. 8 -- 9-ти вечера); солнечный гений из Урны, в которую собран "пепел" мой, -- "не пепел изольет, а -- луч".
Странно: Бобровка -- водораздел двух периодов жизни: один от -- 1901 года, обнимает 7 лет; другой тянется: от 1909 до 1916; два семилетия совершенно различно окрашены мне; а в Бобровке отметился самый день жизненного водораздела; и даже -- час водораздела: день и час написания "магического стихотворения". Ряд стихотворений, написанных прежде, так мрачно окрашены.