-- Я, собственно говоря, не столь чужд уже вам.
И найдет непременно пункт сходства: не успокоится, пока -- не пленит (многие называли Иванова "идейною", метафизическою кокеткою); помню, что раз рассердившись, воскликнул я: "Да, Вячеслав, переехав в Москву, снял квартиру теперь в Православии; и прекрасно устроился в ней, как устраивался некогда он в мистическом анархизме"... Но я -- был неправ; ведь неспроста квартиру Иванова называли "становищем": у него побывали жильцами -- все, все. И не он снимал "комнаты" в Православии; наоборот: в этом путаном лабиринте квартиры "обитателей " было столь много; бывало же так: в кабинете В. И. заседает священник Агеев, а в комнатах Кузмина в то же время сидит Гумилев; да, Иванов сдавал всем "квартиры". Бывало, нацелится на собеседника, вознамерившись и его "точку зрения" превратить в "точку" линии "Ивановских" взглядов; так вкрадчиво потирает какими-то обессиленными руками своими; и -- помню сжимает их; сотрясается на выгнутом носе пенсне, замотавшись тесемочкой; и лоснятся безбровые бровные плоскости; под стекольными глянцами очень внимательные и пристальные глаза поблескивают душевными сысками и зеленоватыми искрами; зорко и вдруг отстранится от собеседника, не доверяя доверию; и потом зашагает: слетает пенсне; васильковые, ясные, добрые глазки совсем разыграются: вот и поверил, что -- верят, что -- "победил".
Лицо -- плоское, очень широкое; лицо лоснилось; лоснился лоб: лоб огромных размеров (не "лобик", как у Д. С. Мережковского); лицо -- русское, если бы не змеиные губы, с полуулыбкою леонардовских персонажей; когда он позднее обрился, то стал -- смесью Тютчева с Моммзеном181; когда носил бороду, то ... чуть-чуть... -- простите за выражение -- "христосился" он (по Корреджио182): сантиментально, вздыхательно; этот "аспект" в нем казался всегда подозрителен, как... кольцо с пентаграммою, которое он невзначай в разговоре как бы подносил собеседнику вместе с копной золотых, очень мягких и вьющихся взлетных волос; это все схватил Сомов183; посмотришь на сомовское изображение В. Иванова и воскликнешь: "Сидит раскрасавец!" А он был совершенно отчетливо не красив; именно "некрасивость"-то шла к нему; "раскрасавец", "Христос" -- это беглый налет, пробегавший по умному и некрасивому лику, казалися мне "авантюрою", переодеваньем Иванова.
Волоса опадали на вечно сутулую, старомодную спину; бывало посмотришь; и -- скажешь: фигура "неспроста"! Да, странное сочетание простоты и изысканности; вкрадчивость, подкуривающая фимиам; и -- вдруг: резкость, безапелляционность; бывало побагровеет и примется в нос он кричать, неприятный и злой: станет жутко; кричащая эта фигура, томительно спотыкающаяся о ковры, была жуткой химерою; скоро он отойдет, засутулится, улыбнется, прольет незабудки из глаз, выведет из кабинета, усадит за стол, распивает вино; хорошо и уютно: вновь -- добрый; вновь -- ласковый.
Случится то, чего не чаешь...
Ты предо мною вырастаешь --
В старинном черном сюртуке,
Средь старых кресел и диванов,
С тисненным томиком в руке:
"Прозрачность. Вячеслав Иванов".