А утро на "башне"? Верней, что "дни", -- потому что ведь ранее часу я здесь не вставал; попадал я к кипящему самовару в столовую, смежную с комнатами Кузмина; очень часто Кузмин, расположившийся у стола со своей рукописью под самоваром, бросал свою рукопись, наливая мне чай; очень-очень уютный, домашний, в просторной рубашке,помалкинал, слушая разговоры мои; потом снова склонялся над рукописью (под самоваром); на "башне" он был -- очень-очень домашний, простой; и другой был в подтянутом "Аполлоне": враждебный, чужой, занимающий полемическую позицию по отношению к нам, символистам; позиция "Аполлона" была нам чужда; В. Иванов, бывало, корил его дома за лозунг "прекрасная ясность" (заглавие статьи, напечатанной им и задуманной косвенно против нас168); все Иванов журит Кузмина; тот -- лишь ежится да отшучивается, слегка шепелявя и стряхивая пепел:
-- Да что вы?.. Да нет!..
А потом, втихомолку, скрывается: где Кузмин? В Аполлоне, -- вдобавок в рецензии, там им написанной, снова откроются едкие выпады на символистов; на Михаила Алексеевича очень сердился порою Иванов, ведь вот в самом деле: живет ведь -- тут, вместе, выслушивает головомойки, не возражает, почтителен, а полемика с символистами -- длится. В. И. полагал: Кузмина он на "башне" спасает от... акмеизма, готового уже объявиться; Кузмин не оправдывал ожиданий В. И.: не спасался, а утверждался в своей легкомысленной и кокетливо-вызывательной ясности; из "Аполлона" порою предерзко он нас, ветеранов, глашатаев символизма, продергивал за "дионисические" туманы. Порою Иванов устраивал ратоборства (ну, кто кого -- Аполлон Диониса иль Дионис Аполлона?). И с приходящими на башню С. К. Маковским169, В. А. Чудовским170 и особенно с Гумилевым сражался. Бывало: В. И. весь взъерошится, покраснеет, забьет пальцем в стол и покрикивает громко в нос (негармоничными, скрипными нотами, напоминающими петушиные крики); наскакивает на чопорно стянутого Гумилева, явившегося к часу ночи откуда-то -- в черном фраке, с цилиндром и в белых перчатках, прямо сидящего в кресле, недвижно, невозмутимо, как палка, с надменно-бесстрастным, чуть-чуть ироническим, но добродушным лицом; Гумилев отпарировал эти наскоки Иванова не словами, скорей -- своим видом; Иванов же -- втравливает в "свару", бывало, меня; я -- поддамся; и начинаю громить "аполлоновскую" легкомысленность; после дружно мы все распиваем вино.
Не забуду я одного разговора: В. И. очень-очень лукаво расхаживая пред Н. С. Гумилевым -- с иронией пускал едкости, что, мол, вот бы вы, Н. С., -- вместо того, чтобы отвергать символистов, придумали бы свое направление, -- да-с; и, подмигивая, предложил сочинить мне платформу для Гумилева он; я тоже начал шутливо и, кажется, употребил выражение "адамизм"; В. И. тотчас меня подхватил; и -- пошел, и пошел; выскочило откуда-то слово "акме" (острие)171; и Иванов торжественно предложил Гумилеву стать "акмеистом". Но каково же было великое изумленье его, когда сам Гумилев, не теряя бесстрастья, сказал, положив нога на ногу:
-- Вот и прекрасно: пусть будет же -- "акмеизм".
Вызов принял он: и впоследствии "акмеизм" появился действительно.
В. И. всегда принимал Гумилева; и кажется, несмотря на наскоки, любил Гумилева. Так споры на "башне" с враждебными аполлоновцами носили совсем благодушный и мирный характер в то время.
Мне из бывших на башне -- запомнились: проф. Е. В. Аничков, Тамамшева172, сестры Белявские173, вечно спешащие с лекций на лекции и записывающие в книжечки изречения "известных" людей, Столпнер, С. П. Каблуков В. П. Протейкинский, Б. В. Бородаевский с женою, Н. В. Недоброво с женой Гумилев, Княжнин174, А. Н. Чеботаревская, А. Р. Миндлова, Пяст, Скалдин175 св. Агеев176, С. М. Городецкий; появлялися: поэтессы, поэты, философы, бого искатели, корреспонденты, сектанты; бывал пролетарский писатель Чапыгин177, бывал Пимен Карпов178; и постоянно являлся с почтеннейшим видом массивный Ю. Н. Верховский179, ужасно любивший Иванова, -- читать антологии; здесь я видался с Шестовым, с Аскольдовым, с Ремизовым, с проф. Лосским180, с И валовым-Разумником.
В. И. Иванов живет в моей памяти: удивительным человеком эпохи. Наружность?
Когда познакомился с ним, он имел вид профессора, провинциала немецкого, сохранившего традиции первой половины истекшего века; носил он усы, рыжеватые, производящие впечатление жестких. Впоследствии помню с бородкой его, чуть раздвоенной, белольняной, производящей контраст с красноватыми и покрывающимися красными полосами щеками; пенсне сотрясалось на выгнутом носе, орлином и собирающемся клюнуть в то время, как губы, змеясь, обволакивали собеседника медовыми такими словами всепонимания и тонкости до... "чересчур"; вдруг та тонкость рвалась; и выступал из-под нее риторист, схематизатор, которому всепонимание нужно для того, чтобы поддеть; было что-то в В. И. от идейного иезуитизма: вся гибкость его мне порою казалась приемом: пробраться в интимные закоулки чужого сознания и выволочить оттуда "основы чужого миросозерцания", чтобы из них строить мост к себе; чтоб кого-нибудь "покорить", начинал агитировать он; и идейно порою пускался в интриги (так: чтобы поддеть "аполлоновцев"; сам, старый дионисианец, "аполлонизировал" с ними; и проникал в стан враждебный; и -- чтился весьма там; со мной -- похохатывал). Должен, однако, сказать, что "интриги" Иванова были всегда бескорыстны, напоминая мне похождения с "переодеванием" (ради забавы), раз мы все нарядились: Иванова нарядили восточным пашой; и сидел он в огромном тюрбане; у В. Иванова была бескорыстная хитрость; и бескорыстное желание: нравиться; вот, бывало, он знает, что в комнате сидит идеологический враг; так вот к нему и притянется, и подседает -- запеть: