Обитатели башни: ко времени моего появления жили здесь (в разнообразнейших, причудливых закоулках квартир): сам Иванов, М. М. Замятина (друг покойной Зиновьевой-Аннибал), В. К. Шварца л он (дочь от первого брака покойной жены его, падчерица)153, Л. В. Иванова154 (дочка Иванова); появлялися: сын В. И. Иванова -- кадет Сережа155; С. К. Шварца л он, -- сын Зиновьевой-Аннибал (от первого брака); тут жил и писатель Кузмин, занимая две комнаты лабиринта и принимая гостей своих, собственных, часто ночующих в гостеприимном "становище Вячеславовом" (помнится -- в 1910 году часто являлся в час ночи Н. С. Гумилев, проживающий не в Петербурге, а в Царском); и постоянно в становище ночевали: А. Н. Чеботаревская156, А. Р. Минцлова; и -- другие; неделями кто-нибудь вечно здесь жил: я, Степун, В. Нилендер и многие.
Чай вечерний в "становище" подавался не ранее полуночи; до -- длилися сепаратные разговоры: в частях лабиринта квартир: у Иванова, помню, торжественно заседает совет петербургского религиозно-философского О-ва (Столпнер157, Д. В. Философ, С. П. Каблуков, полагающий в совершенной рассеянности, что у петуха есть четыре ноги: это раз-таки высказал он; иль посиживает Протейкинский158), или заехавший в Питер Шестов, или кто-нибудь, близкий Иванову: Бородаевский159, Недоброво, иль сектант, иль поэт и т.д.; у В. К. Шварцалон, в эти годы курсистки и ученицы Зелинского160, заседает щебечущий выводок филологичек; у Кузмина заседает в то время возникший журнал "Аполлон" 161; и у меня, в отведенной мне комнате, кто-нибудь -- заседает всегда: до 12 часов ночи; в двенадцать вся публика высыпает в столовую: религиозно-философское О-во, курсистки Зелинского, "аполлоновцы" Кузмина и мои посетители; начинается общая беседа за чаем; и ставится: огромных размеров бутыль легкого белого вина, распиваемая гостями; часам этак к двум часть сидящих -- расходится; В. И. Иванов, напоминающий дома мурлыкающего кота, потирая уютно какие-то зябкие руки и встряхивая золотою копною мягчайших волос, упадающих на сутулую спину, -- затягивается папироской, оглядывает лукаво меня, Кузмина или Минцлову; и -- обращается ко мне с заразительно шутливою просьбой:
-- Ну, ты, Гоголек, -- начинай-ка московскую хронику --
Звал он меня "Гогольком" 162 за мое, будто бы, сходство с Гоголем; а "московскою хроникою" называл -- юмористические рассказы мои: о событиях жизни Москвы (инцидентах -- со мною, иль с Эллисом, или с Рачинским, иль с Брюсовым); чаще рассказывал я ему о событиях старого времени: о детстве и об отце, математике, жизнь которого столь богата была очень трогательнейшими странностями; рассказывал: о старых деятелях Университета, которых когда-то я знал (о С. А. Усове163, Троицком164, Стороженко165, Ключевском, Буслаеве166, Гроте167); меня подмывало: -- юморизовать; вид Иванова, рассевшегося на диване (в накидке), -- располагал очень к "шуткам"; усаживался для уюта я на ковре; и принимался: переплетать действительность с шаржами; взвизгивал заразительным смехом Иванов; "московская хроника" длилася -- час или два, осушались стаканы вина; М. М. Замятина озабочивалась о втором самоваре. Или же: мы обращалися к Кузмину:
-- Михаил Алексеевич, ну-ка -- сыграйте-ка, спойте-ка...
И Кузмин препокорно усаживался за рояль, чтобы петь, петь и петь стихотворения свои, к которым писал он, по-моему, очень хорошую музыку; надтреснутый хриплый голос передавал совершенно чудесно стихи; я особенно часто к нему приставал, чтобы спел он: "О милые други, дорогие костыли: к какому раю хромца вы привели". Или: " Стукнул в дверь. Отверз объятия. Поцелуй и вновь и вновь, посмотрите, сестры, братья, как светла наша любовь". Бывало засядет и -- запоет: до 4-х часов ночи.
У В. И. Иванова блещут глаза; и часов эдак в пять он уводит меня, или Минцлову, или двоих нас в оранжевый свой кабинетик; и происходили в оранжевом кабинетике удивительные беседы с хозяином; да, он взрывал обыденность; и наиболее интимные мысли о Боге, о символизме, о судьбах России вставали мне здесь в кабинетике, особенно, если присутствовала при них Минцлова: наш общий друг (в эти месяцы); эти беседы тянулись часов до семи; после же В. Иванов будил прикорнувшую в смежной комнате М. М. Замятину, осведомлялся с добродушной опаскою и просовывая юмористически нос, весь какой-то прищурый, сутулый, слабый, напоминал он кота, изогнувшего спину.
-- Нельзя ли -- яишенки: а нельзя ль вскипятить воды к чаю?..
В семь часов появлялась "яишенка". А к 8-ми -- расходились, отведав яишенку; и запив ее чаем.
И так: -- день за днем, попадая на "башню" на три, на четыре лишь дня, -- проживал недель пять; и безумная, но такая уютная жизнь, -- отнимала последнее представленье о времени; гостеприимный хозяин же придирался к любому предлогу: продлить пребывание "гостя" на "башне"; так "гость" превращался, естественно, в обитателя "башни"; казалось: уехать отсюда, вернуться в действительность (т.е. в пространство, во время, в Россию, в такой-то вот год) -- невозможно.