Отвратительный инцидент совершенно измучил -- нас, Эллиса; с того времени в Эллисе замечается явный уклон к оккультизму; он скоро становится -- приверженцем Штейнера.
В эти же месяцы происходила спешная организация "Книгоиздательства Мусагет", вызванного к жизни Э. Метнером; осень 1909 года окрашена для меня собраньями, организующими К-во "Мусагет". К "Мусагету" примкнули: Рачинский, Петровский, Сизов, Киселев, В. Нилендер, Садовской; редакционной) тройкою оказались: я, Метнер, Эллис; секретарем стал А. М. Кожебаткин147, которого Эллис привел к нам; помощником стал Ахрамович148.
В те месяцы появились из Оренбурга Ф. А. Степун149 и С. И. Гессен150, ищущие издателей для русского отделения международного философского журнала "Логос"; они вступили с нами в сношения; происходили беседы с Ф. А. Степуном и С. И. Гессеном; "Мусагет" принял "Логос". Задуман же был "Мусагет" широко, распадаясь в три линии: в линию собственно "Мусагета", имеющего -- литературные цели, в "Орфея", где строилась линия нашего мистического и морального устремления; и в линию "Логоса", философского обоснования проблемы культуры. В составе же "Логоса" действовали: Ф. А. Степун, С. И. Гессен, Б. В. Яковенко и Э. К. Метнер; в "Мусагете" -- я, Эллис, Метнер; в "Орфее" -- Петровский, Сизов, Киселев; все три линии стремилися вытянуться: возможно длиннее; внутри "Мусагета "всегда наблюдалась борьба трех тенденций (мистической, эстетической, философской). К "Логосу" примкнул ряд философов (между прочим проф. Б. А. Кистяковский); Шпет -- стал вдали.
В это время знакомлюсь с покойным я Крахтом (скульптором); скоро в студии Крахта возникли собрания молодежи, естественно сгруппированной вокруг "Мусагета"; здесь действовали: Крахт и Эллис. Спешно подготовлял к печати я "Символизм", "Арабески"; и занимался проблемами философии и стихотворного ритма, дописывал "Серебряный Голубь".
Продолжалась деятельность религиозного О-ва; от "Свободной Эстетики" стал удаляться; в "Кружке " не бывал; с д'Альгеймами -- разошелся, взяв сторону Метнера, переставшего бывать в "Доме Песни"; М. К. Морозова принялась за религиозно-философское издательство "Путь", вокруг которого группировались: Рачинский, Бердяев, Булгаков, кн. Трубецкой, Гершензон. "Весы" -- кончались.
В ноябре происходит сближение Минцловой с кружком "аргонавтов"; Минцлова инспирирует нас -- тем же все: идеями рыцарства, братства, служения Духу; от нее узнаю я ряд сведений в области эзотерической теософии; она знакомит с интимными курсами Штейнера, предупреждая, что перестала быть ученицей его; у нее-де -- иные учители. Кто? Вопрос интригует и ставит А. Р. на естественную высоту перед нами: что знания ее перемешаны с импровизациями, что они отуманены крайне болезненным состояньем сознания ее, мы еще не разглядываем (разочарование наступило); по настоянию Минцловой, знакомящей с правилами духовного упражнения, еду в начале 1910 года в Бобровку151, где около трех недель отдаюсь "упражнениям".
В конце января по настоянию той же Минцловой -- я в Петербурге; останавливаюсь на "башне" у В. И. Иванова.
Башня
Быт жизни "башни" -- незабываемый, единственный быт; "башня" -- название квартиры В. И. Иванова, помещающейся в выступе пятиэтажного дома, имеющего вид башни; внутри круглого выступа -- находилась квартира, -- на пятом, как помнится, этаже; по мере увеличения количества обитателей, -- стены проламывались, квартира соединялась со смежными; и под конец, как мне помнится, состояла она из трех слитых квартир или путаницы комнатушек и комнат, соединенных между собой переходами, коридоришками и передними; были -- квадратные комнаты, треугольные комнаты, овальные чуть ли не комнаты, уставленные креслами, стульями, диванами, то прихотливо резными, то вовсе простыми; мне помнится: коврики и ковры заглушали шаги; вы дав а лис я: полочки с книгами, с книжицами, даже с книжищами, вперемешку с предметами самого разнообразного свойства; казалося: попади в эту "башню", -- забудешь в какой ты стране и в какой ты эпохе; столетия, годы, недели, часы, -- все сместится; и день будет ночью, и ночь будет днем; так и жили на "башне": отчетливого представления времени не было здесь; знаменитые "среды" Иванова, были, не "средами", а -- "четвергами"; да, да: посетители собирались не ранее 12 часов ночи; и стало быть: собирались в "четверг"; гостеприимный хозяин "становища" (Мережковские называли квартиру Иванова -- "становище Вячеславово") появлялся из спальной -- к обеду часов эдак в 7; долежал он окутанный одеялами, пледами и забросанный корректурами на постели -- диване, работая с 4 -- 5 часов дня и отхлебывая чернейший, его организм отравляющий чай, подаваемый прямо к постели -- часов эдак в три; до -- не мог он проснуться; Иванов ложился не ранее 6-го, 7-го часов (утром); и гости его ложились не ранее; часто с постели он выходил к обеду, в столовую, а подавали обед в семь часов; Э. К. Метнер, проведший со мною на "башне" лишь два только дня, -- не мог выдержать этакой жизни; сбежал со "становища", совершенно измученный; жизнь такую выдерживал я -- недель пять; возвращался в Москву -- похудевший, зеленый, осунувшийся; но -- возбужденный "идеями", выношенными с Ивановым многочасовыми, ночными и, главным образом, утренними беседами.
"Башня" казалась мне символом безвременности; а сама повисла над " временем", над современностью: над Государственной Думою, возвышался с Таврической улицы и утла какой-то другой (не упомню какой, выходящей на Кавалергардскую, где проживал Н. В. Недоброво152, наш общий с Ивановым собеседник, любимец: его -- почитали мы).