Мы ее никогда не видали с тех пор: и -- никто не видал.
Дни сменялись ночами: ползло полосатое время -- ночами и днями! И время точило клыки на съедобные дни; и несносные ночи летели проносною тьмою. Боюсь непробежного времени я!
Единственный случай бесследного исчезновения человека, который, я знаю, живет до сих пор неизживным вопросом во мне: как возможно, чтобы имеющий стольких друзей и знакомых живой человек так бесследно исчез, чтобы даже не спрашивали впоследствии: что сталось с Минцловой? В Петербурге у ней был я знаю ряд верных друзей; в Москве -- кто не знавал ее? У покойного проф. К. А. Тимирязева10, у В. И. Танеева, у Ф. И. Маслова11, у "аргонавтов" и "мусагетчиков", у теософов она была своим человеком. С 1910 года же исчезла бесследно; не поднималось -- вопросов, тревог, беспокойств. Лишь ходили страннейшие шепоты, что-де бросилась в волны она Атлантического океана, что-де живет она в монастыре иезуитов (и называли мне города в Италии, где ее будто видели). Верных сведений -- не было.
Обстановка отъезда ее глубоко взволновала меня; сообщая событие исчезновения Минцловой приехавшей вскоре Наташе Тургеневой, разволновался я. Она -- плакала. Это было в редакции "Мусагета".
Встреча с Блоком
Весь сентябрь, весь октябрь и ноябрь протекает в сплошной лихорадочной суете для меня: подготовка отъезда в Италию с Леей Тургеневой; многообразная ликвидация дел и усиленная деятельность в кружках "Мусагета": при "Мусагете" образовалося три кружка молодежи: ритмический, мой, где пыталися мы соединить в один общий итог наши летние изучения ритма ямба (на этот раз пятистопного); приход и л ос я нам: очень тщательно устанавливать правила для ритмической записи так, чтобы запись была объективной; для этого мы коллективно составили нечто вроде учебника ритма; я помню, как ряд заседаний был тщательно посвящен уясненью того, что есть форма паузы; шесть заседаний мы дебатировали формы пауз: "а" "b" с" и "d" (так называемых нечистых и чистых). В кружке среди ряда живой молодежи запомнились мне: А. А. Сидоров (ныне профессор), Дурылин, Шенрок, Чеботаревская, Нилендер, Баранов12, Бобров; и -- другие. Особенно знаменательным я считаю доклад молодого поэта Баранова о возможности исчисления разнопостроениых строчек при помощи десятичных дробей, позволяющих после построить кривую для ритма13; доклад тот служил мне и пунктом исходным работы, впоследствии озаглавленной "О Ритмическом жесте" 14. Собранья кружка отличалися соединением деловитости с оживленьем, порою охватывавшим нас всех; в это же время Бобров очень тщательно изучал ритм трехдольных размеров. Второй мусагетский кружок, философский, тогда собирался под руководством Ф. А. Степуна; я бывал очень часто в нем, деятельно принимая участие в прениях; среди участников, посещавших кружок философский, запомнился юноша Б. Л. Пастернак (ныне крупный поэт); третий людный и шумный кружок собирался под руководством бурнейшего Эллиса; был посвящен изучению он символизма; но там поднимались вопросы пути посвящения; и читалися рефераты, взывающие к отысканию (Мон-Сальвата15 и Китежа); он собирался на Пресне, в оригинальнейшей студии скульптора Крахта16 (покойного ныне); там Эллис и Крахт были подлинными вдохновителями молодежи; но я -- заходил туда; вместе с тем продолжались заседания религиозного общества, происходившие в морозовском доме; с Морозовой продолжали дружить мы; я должен был там прочитать свою лекцию: "Достоевский в трагедии творчества" 17; а все свободное время я проводил у Тургеневых, Аси, Наташи и Тани, в очень тихоньком переулке (в Штатном); готовился здесь наш отъезд заграницу -- мой с Асей и Поццо с Наташей. И уже насыпала зима нам снега; и метели свершались уже (очень рано); порою сугробы гребнистыми спинами у тротуара кидались на тумбы застывшим порывом; меж них намечались порою проторы от ног (наследили огромные валенки): дыры являлись везде на заглаженной плоскости снега; перерывали все это лопаты; и появлялися скрипные розвальни у тротуара -- за снегом; сгребали снега; перерывалось все это, чтобы устроилась свалка снегов: на Москве-реке (в будущем); появлялся С. М. Соловьев в шубе с мягким, коричневым мехом на шубе, в бобровой, красивой такой своей шапке -- к Тургеневым; мы помирилися с ним (расхождение 1909 года забылось меж нами); ему я рассказывал о своем примирении с Блоком, была в нем большая терпимость и мягкость к А. А. Добродушно он нам похахатывал с Асей; и шапку надевши, шел в снег. Но еще не держались снега; и ослякотясь, уплывали ручьями и лужами; снова являлась зимой побежденная осень.
Мне помнится: в эти вот дни умер Муромцев; Ася снимала эскиз с его мертвого лика у гроба; приехала Асина мать, С. Н. Кампиони; и у Тургеневых собиралися, помнится, часто: Петровский, Нилендер, С. М. Соловьев, А. М. Поццо. С д'Альгеймами мы не видались.
Потом начиналась пурга; и по Штатному переулку огромный какой-то ходил перегромом.
Сквозь сумятицу дней и часов я все помнил о Блоке, о том, что мы с ним примирились; и с Метнером поговаривали о том, что прекрасно было бы издать стихи Блока томами; конечно же "Мусагет" с очень-очень глубоким сочувствием относился к А. А.; на одном из собраний мы, зная, что Блок живет осенью в Шахматове, послали ему телеграмму, которую мы составили так: "Мусагет, Альциона, Логос приветствуют, любят, ждут Блока". И вот: получив телеграмму в деревне А. А. вдруг решил к нам приехать на несколько дней18; в биографии М. А. Бекетовой напечатай отрывок письма А. А. к матери, Александре Андреевне; он пишет: "Мама, я опустил это письмо к тебе и уезжаю в Москву, а Люба -- в Петербург завтра... Завтра вечером я буду на лекции Бори о Достоевском, в религиозно-философском Обществе в Москве 19..."
В это же время матери про меня сообщает он, "что Боря женится, что Боря уезжает отдохнуть заграницу"...