Мне помнится, что сближение с Асей и примирение с Блоком совпало в сознаньи моем; и вернулась ко мне покидавшая долго меня любовь Божия
-- в Боголюбах; как часто твердил про себя в боголюбских полях: "Боголюбы: неспроста сюда я попал!" А на выгорбах ярко глядела лесная клубника своим пропеченным листом: и усатились в солнце козявки-порховки, рогатицы; воздухи полнились густо пискливым зуденьем сквозных насекомых и трепе-тень тысячей крылышек воздух пестрил и рябил; и бывало мы с Асей гуляли дубовыми рощами; и разговор продолжался: о Духе, о нас, о моей странной жизни, о Блоке; и Ася вливала мне в душу елей примирения с Блоком; оглядывались среди рощи мы: всюду -- переросль; всюду -- главастой корягой протянута ветвь; не проломишься: крякнет толпа рогорогих коряг, обхвативших тебя, попадешься; и после -- завязнешь в расщепе; а где-то из дичи послышатся хрусты хрипящего хвороста: может быть, -- дикий козел, иль барсук (барсуков было множество); может быть, -- вепрь (вепри тоже водились в лесах).
Случай с Минцловой
Моя радость от примирения с Блоком во мне заслонялась заботами, мне предстоявшими: с Асей Тургеневой мы решили зимою поехать в Италию; надо было во что бы то ни стало для этого найти средства; и кроме того: в Боголюбах мне дали труднейшее для меня поручение: отыскать для Наташи, Тани и Аси, переезжавших в Москву, подходящее помещение.
По приезде в Москву, Киселев, очень близкий в то время мне, уведомляет меня: в Москве -- Минцлова; и она меня ждет; должен немедленно-де к ней отправиться я (остановилась она, как я помню, в квартире Сабашниковых, недалеко от Тверского бульвара). Свидание с Минцловой было мне тягостно; я все более не понимал ее крайне запутанного поведения: стремление образовать среди нас круг людей, изучающий духовное знание; не понимал я намеков ее, что какие-то руководители духовного знания, о которых пока ничего она больше сказать не решается, появляются-де среди нас; появление "неизвестных" поддерживало все время в нас атмосферу естественного ожидания, напряжения и надежд, соединенных с опаскою: не замешались ли во все это дело отцы иезуиты; а к ним относились мы более чем отрицательно; но с другой стороны: фантастические мифы Минцловой, вплетаемые в обыденную жизнь в связи с частыми ссылками ее на оккультные братства, внушали нам страх, что имеем мы дело с больной, очень нервной, замученной женщиной; так: она уверяла нас, будто путь теософии Штейнера есть путь падения Штейнера, как учителя в области "тайного знания"; и она заклинала: не верить особенно штейнеризации христианства; и вместе с тем: все указания нам, медитации, вся эзотерика Минцловой была сколком интимных бесед ею так отвергаемого учителя Штейнера (мне впоследствии и это пришлось узнать лично); во время бесед с Киселевым, со мною, с Петровским, с Ивановым фигурировали в фантазиях Минцловой все какие-то ее "сокровенные педагоги", за нею следящие; все-то изъявляли намерение появиться среди нас. Кто же мог ими быть? Темплиеры4, Масоны5? Нет, нет; розенкрейцеры6? Право, терялись в догадках. Смущало нас то, что всегда потрясенная Минцлова несказанно чего-то боялась: не то нападения на нее сатанинских таинственных братств, собирающихся разрушить "светлую пряжу", которой переплетала она в орган светлого действия, потрясенные ею сердца; но преследования -- менялись: являлись откуда-то наблюдающие за нею "шпики"; появлялись какие-то темные оккультические "татары"; и появлялись: не одобрявшие ее деятельность мартинисты7, расширившие-де влияния среди избранного петербургского общества и среди иерархов; мне помнится, как она сообщала, что будто бы она имела беседу с одним из великих князей, мартинистов, что будто бы этот последний поставил вопрос, как нам быть с нашей родиной и что делать с царем Николаем Вторым. Эти страхи и эти таинственные происшествия с ней (то -- спасала она сатаниста8, а то занималась духовным исследованием черных пакостей магов) в нас часто будили вопрос: кто за нею стоит? Если есть этот "кто-то", то почему же общение Минцловой с "кем-то " переполняет всю душу ее этим ужасом, этой истерикой? "Кто-то" внушал опасения мне, начинал понимать, что имеем мы дело с больной, истощенной повторными галлюцинациями и, может быть, поддавшейся страшному чьему-то влиянию. Это все было причиною моего отдаления от Минцловой весной 1910 года.
Но узнав от Н. П. Киселева, что Минцлова хочет видеть меня, -- я отправился к ней со смятенными противоречивыми чувствами. В день этот, помнится, неосветные ветры ходили по улицам: дули и гнули; надули ненастье; сухиничи, листья ошамкали ноги; и -- капало; и стояла мокрель неиссошная.
Минцлова встретила и сообщила такое, что... что: я стоял, ошарашенный; Минцлова же скорее упала, чем села, в глубокое кресло, роняя свои очень пухлые руки на спинку скрипевшего кресла под нею; откинув на спину большую свою, одутловатую голову с желтыми, перепутанными волосами, роняя пенсне и глядя перед собою большими и выпуклыми голубыми глазами, всегда стекловидными, напоминавшими мне не раз (и не мне лишь) глаза Е. П. Блаватской (в ней было всегда это сходство): какая-то толстая, грузная, в черном своем балахоне, напоминающем не платье, а очень просторный мешок. Эллис часто шутил, говоря про нее: "Знаешь, Анна Рудольфовна ходит не в платье, -- в мешке"
Я стоял, ошарашенный, перед новою, очередной, как казалось мне, ею увиденной сказкой, которую приняла за действительность ни на что не похожая женщина эта; а она, чуть кивая большой головой, уплывала глазами за стекла, где ветры и дули, и гнули деревья, где в стекла окна стрекотали хрусталики дождика, -- уплывая глазами за стекла, она мне рассказывала о фактах, которые по сие время стоят пред душою моей неотвязным вопросом. Читатель, -- о фактах тех не могу рассказать ничего я конкретного; все равно: им поверить так трудно; и мне непонятны они; я скажу лишь два слова о том, что она мне сказала, -- скажу отвлеченно, обще: сообщила, что "миссия", ей-де порученная (возжечь к "свету" сердца, соединив нас для "света" духовного), ей не исполнена; "миссия"-де провалилась ее, потому что ее неустойчивость и болезненность вместе с растущею атмосферою недоверия к ней среди нас расшатала все "светлое дело" каких-то неведомых благодетелей человечества, за нею стоящих; а между тем: дала слово она ("им" дала), что возникнет среди нас братство Духа; неисполнение слова-де падает на нее очень тяжко; ее удаляют "они" навсегда от людей и общений, которые протянулись меж нею; она исчезает-де с того времени навсегда; и ее не увидит никто; и она умоляет нас всех; эти годы ближайшие строго молчать о причинах ее окончательного исчезновения. Я так и не понял, что, собственно, означает исчезновение это: исчезновенье -- "куда"? В монастырь, в плен, в иные страны? Или же -- исчезновенье из жизни? Но что-то подсказало, что на этот раз этот бред не есть "миф" ее, и что мы никогда не увидим ее; бывало: пускает словесные мнения, как змеи бумажные; дергаются под небесами хвостом из мочала они; а теперь я отнесся к словам ее, как к какой-то ужасно, всю душу смущающей тайне ее, про которую мне ничего не известно; известно одно: это -- правда.
Запомнился мне этот день, непрозрачный и белый, как горный хрусталь: этот день, оседающий в тень; и запомнился лист с червоточиной, кажется липы-листухи, за окнами, -- там, где кислятиной бедной прибеднилось все; и запомнилась полная, точно опухшая, Минцлова в "черном мешке" с запрокинутой головою, с глазами Блаватской (не то "шарлатанскими", а не то гениальными).
В совершенно болезненном состоянии передавала она, почему "они" (кто?) порешили "убрать" ее и что она, исчезая, нас просит быть верными "свету". Что "кто-то" (по-видимому, бессердечно ее убирающий) -- нас не забудет; внешний знак "бегства" от нас -- переезд в Петербург, откуда исчезнет она. Каждый день до отъезда бывал у нее и выслушивал совершенно бредные речи, не понимая их смысла; и не имея возможности ей перечить; я думал, что Минцлова появилася на пороге значительных двух эпох моей жизни и жизни мне близких: "исчезновение" ее глубоко взволновало. Мне запомнился день, когда я и Сизов провожали ее на вокзале с очень диким сознанием, что ее никогда не увидим и без всякого понимания повеленья ее; она же стояла в своей черной кофточке на площадке вагона перепоясавшись саквояжем; и -- улыбалась значительно; и махала рукою, когда поезд тронулся; и -- опустела платформа: последний вагон убегал, умалялся до точки, и исчез: так исчезла она -- навсегда!9