Мы порой умолкали, смотрели в чащу леса; я -- в прочертень черных стволов в зеленеющей резани листьев: шептали туманы листвяного шума в развитье высших развилин суков; и внизу все тенело оливковым сумерком; выше -- бывало: гляжу -- прорезная толпа оксамитово-синих эфировых пятен: то -- прорези неба из листьев; под нами -- бывало: гляжу я -- отточенный ствол, на который вскарабкались мы, толст и плотен, склонен; и -- двоится, троится; и -- первое облачко зелени прячет свое расстроенье под нами, чтоб выше -- качаться уже многоветвием в кружеве листьев, охваченных солнцем; и где-то затвикает: "Тви-тви-тви-тви", кончив чоком, хорошенький серо-розовый зяблик. Мы с Асей слушаем. Я начинаю опять свой рассказ: про пути свои, про А. А., про химеры сознанья, про встречу с теперь непонятной мне Минцловой.

Но Наташа, которая знала А. Р. и любила ее, не разделяла стремления моего к отчуждению от А. Р.: упрекала меня, будто я ради Аси ушел от возможного морального братства. В то время Сизов и Петровский примкнули к учению Штейнера; мне то не нравилось; но Петровский решил ехать в Берн, на курс Штейнера; проезжая в Швейцарию, остановился на несколько дней в Боголюбах. Сюда же приехал и Поццо; соединилися несколько москвичей в Боголюбах в те дни.

Здесь попалося Куликово Поле мне, строчка за строчкою совпадая с интимнейшими переживаньями этих лет жизни; вся тема его: нависание мглы и угроза востока (татарства), и чувство необходимости вооружаться для боя с оккультным врагом были мной пережиты, во-первых, в конце 1908 года; и, во-вторых: пережитое оформилось Минцловой, Вячеславом Ивановым в 1909 году; я считал эзотерикой переживания знания этого; каково же удивление мое (помню я), когда стало мне ясно, что в это же время А. А. -- в сокровеннейших переживаньях моих так решительно совпадал; этот факт совпадения мне показал: вопреки внешней ссоры -- остались мы братьями; как совпадали в интимнейших восприятиях жизни мы в годы зари, так теперь совпадали мы в годы томительной тишины перед громом.

Совершенно естественно, что я тотчас же написал А. А. Блоку письмо; в нем его я приветствовал, принося благодарность ему за прозрения "Куликова Поля"; не помнится, что я писал; только помнится, что просил ликвидировать расхождение, которое исчерпано жизнью; сияющий, ароматный ответ получил от А. А. я.

Так ссора закончилась.

Да: я испытывал глубочайшую радость и вместе счастливый покой от того, что все трудности четырех лет окончились между нами, что вновь мы друг друга нашли: в правде Духа. Я знал, что теперь наша связь -- навсегда: и действительность не обманула меня, потому что с этого времени до самой кончины А. А. ни одно происшествие не затемнило уже солидарности нашей: в то время я знал: мы -- окрепли за эти три года; общественные отношения обросли наши личные жизни; хотя не могли отдаваться, как прежде, мы ясной стихии душевности, некогда переплетавшей две жизни; биографически были мы далекими; часто друг друга не видели в кутерьмах жизней наших, где мы общались с другими людьми, разделявшими нас; не было между нами и явленных звуков слиянности, близости, но и не было подозрений взаимных, бросавших бывало нас друг на друга, как явных врагов. Душевное братство расторгнуто было когда-то; оно и -- не вернулось; но вырастало меж нами духовное братство.

В последующих наших встречах не спрашивали мы друг друга о жизни друг друга; не знали мы даже подробностей бытов; но -- говорили о том, в чем основа самосознания нашего: ядра "Я". От свободного "Я" обращались к свободному "Я", протягивая меж собою общение. Было чудесное что-то в сознании, что у тебя -- брат духовный, которого можно не видеть года, но который не встретит вопросом о суете местожительств души твоей; но слепительно встретить улыбкою утверждения в тебе вечно бессмертного "Я"; молчаливо -- улыбкою будет приветствовать "Я":

-- Ave, -- frater! 3

И ветерок, неосязаемый, неуловимый теперь пробежит от "Я" к "Я", -- благословляющий ветерок:

-- Benedictus!