-- Много прошло с той поры. Что Владимир Федорович Марконет?
-- Он такой же: и -- вспоминает тебя.
-- Что-то будет еще?
И мы замолкаем: и были былины, и были грустины, а небылицы -- нет, не были!
Закипавший, сквозной беломет закипел из ворот; громко струйки снежистые пораспрыскались средь пречистеньких переулков; вот -- Штатный: приехали! Часам к десяти появилися мы у Тургеневых (Аси, Наташи и Тани); и Лея, такая вся маленькая, имеющая до неприличия молоденький вид с вьющимися волосами и в голубом балахончике, на который кокетливо надевала она козью шкурку, горбатясь, как кошка, выглядывает на нас с независимой дикостью; Наташа же принимает, как взрослая, нас; три сестры с любопытством естественным окружают поэта, которого прежде еще полюбили они, о котором так много рассказывал им; он -- большой, улыбающийся и спокойный, рассматривает их внимательно; если память не изменяет, -- по просьбе Наташи читает стихи:
Ты дышишь и не дышишь.
Ты слышишь?
Я знаю! Ты теперь не спишь...
Ты дышишь и не дышишь.
Чернорогая тьма накопала в углах чернорогие дыры; и в дырах уселись нездешние (может быть, там Чернодумы, а может быть, кто-нибудь из сестер: вероятней, что -- Таня). Наташа и Ася воссели на мягкий диван; и, конечно, Наташа уселася скромно, -- так точно, как подобает сидеть взрослой барышне; Ася с ногами: сидит, обвисает кудрями; и -- горбится, очень внимательно слушая Блока. Мне радостно видеть такого мне близкого человека, как Блок, у таких близких сердцу, как сестры Тургеневы; из соседней же комнаты, темной -- не видно предметов: твердеет меж всеми предметами ночь; точно каменным углем, не воздухом, все пространство наполнено; сказочен, сказочен мне этот вечер!..