И кстати сказать: "Петербург", то заглавие романа придумал не я, а Иванов: роман назвал я "Лакированною каретою"; но Иванов доказывал мне, что название не соответствует "поэме" о Петербурге; да, да: Петербург в ней -- единственный, главный герой; стало быть: пусть роман называется "Петербургом"; заглавие мне казалося претенциозным и важным; В. И. Иванов меня убедил-таки назвать мой роман63.
Все это время мы с Асей бывали: у Сологуба, у Городецких, у Аничкова, у Гумилева. И отношение к нам было всюду радушное, теплое. Прожил в Петербурге четыре недели (а Ася поехала ранее -- приготовляться к отъезду: в Москву); я прочел две публичные лекции; и прочел свои лекции в "Обществе ревнителей художественного слова" 63: о ритмике русского пятистопного ямба и о стихиях в поэзии Тютчева, Пушкина, Баратынского; кроме того: я участвовал в происходившей полемике меж символистами и акмеистами на волновавшую тему: есть ли символизм, развиваемый нами, лишь школа в искусстве, иль -- миросозерцание; помнится вечер: с Ивановым мы произнесли декларацию символизма (докладами: эти доклады впоследствии появилися в No первом "Трудов и дней" 64): Гумилев, Чудовской и Кузмин нас оспаривали.
Разумеется: первые же вопросы мои, обращенные к В. Иванову, обращалися к Блоку: что он, и -- можно ли его видеть? Иванов сказал, что Блок пробегает обычную полосу мрачности (полосы эти порой на него нападали); он-де затворился от всех, никого не пускает к себе; его видеть -- нельзя. Вместе с тем: в В. Иванове я заметил какую-то сдержанность по отношению к Блоку: какое-то сдержанное стеснение -- что ли; он выражался туманно и смутно; я понял одно: с Блоком -- что-то неладно; я знал, что Блок летом предпринял с Л. Д. путешествие заграницу65; и побывал он в Берлине, в уютнейшем Кельне, в Париже, что жил он в Бретани, купался в океане; Европа произвела впечатление на него очень-очень "чудовищной бессмыслицы": "В каждом углу Европы уже человек висит над самым краем бездны" 66 {Из писем к матери.}. В конце сентября 1911 года вернулся он в Питер. Теперь начались увлечения его мрачным гением Стриндберга67; с этим последним его познакомил В. Пяст; и мне думается, что все приближало А. А. к глубочайшему впечатлению от Стриндберга: чувство гибели, ощущение гонений переживали мы все в эти годы; так: мрачность А. А. происходила от изживания тем, приближающих к Стриндбергу.
Раз у Иванова невзначай сорвалось: "Блок же пьет -- пьет отчаянно!" Я не расспрашивал Вячеслава Иванова о бытовой стороне жизни Блока; казалось, что все-все-все располагало к тому, чтоб мы встретились с Блоком; но встречи с А. А. в Петербурге теперь затруднялися тем обстоятельством, что, находясь с Любовь Дмитриевной в ссоре (года не видались уже), не мог посетить я А. А. у него на квартире; писать же ему и выпрашивать встречу нет, нет: не хотелось.
Увидевши Пяста вполне получил подтверждение, что А. А. -- очень мрачен; недомогает, и -- затворился от всех (впрочем с ним, с В. А. Пястом, встречался он изредка), что А. А. уже слышал об этом приезде моем и хотел повстречаться, но очень просил никому не промолвиться о желании этом, особенно Вячеславу Иванову; к Вячеславу Иванову А. А. чувствовал охлаждение, о чем гласят строчки стихов, посвященных В. Иванову и написанных в этот же год: в них, строчках, вспоминает он прошлое, пережитое с Ивановым (вероятно то -- 1906 -- 1907 года, нас с А. А. разделившие):
Из стран чужих, из стран далеких
В наш круг вступивши снеговой,
В кругу безумных, темнооких
Ты золотою встал главой.
Слегка согбен, не стар, не молод,