Уж с конца октября наступил такой холод на "расторгуевской" даче, что с Асей ввалились в Москву мы56: в квартирочку Поццо, где обитали Наташа и Таня (в Шестом Ростовском); ютились в одной очень маленькой комнатке; все-таки: не было денег почти; и работал я (проживая последние деньги) до нервного переутомления; А. А. Рачинская пригласила в Бобровку нас, где пробыли мы почти весь декабрь, где оканчивал я переделку 14-ти, а не двенадцати листов "Петербурга".
Попали (теперь уже с Асей) в все те же старинные комнаты; хмурились те же ели; портреты немеющих предков Рачинского (в лосинах, в робронах) глядели на нас из черневших от времени рам: утром, вечером, днем; Асе было немного и грустно, и жутко в тишающем доме; поскрипывали по вечерам половицы; казалося ей: ходят -- предки; мне помнится: Ася сидит у окна (что-то шьет) в очень-очень просторной столовой; я, около стены сижу, сгорбленный, перечеркивая раз в четвертый исписанные страницы, или читаю ей, только что переделанное, или же мы углубляемся в книги по оккультизму; уже темнеет, а в окнах метет: громче, громче гремят вихряные рога; громче, громче невеста метель завивается в окнах и снегом, и ветром; и хлещет к рылами, насвистывая безглагольную песню свою; и -- темнеет совсем; где-то рядом проходят с огнем: пятна света по потолку побежали, остановились, застыли; затеплим мы свет с ней; и -- разговариваем о том, что надвигается что-то большое-большое-большое на нас; или слушаем поступь событий.
В последние дни пребыванья в Бобровке присоединился Петровский к нам; мы втроем коротали морозные, эти декабрьские дни; над в и га лося Рождество; и мы тронулись (кажется вместе) -- в Москву
По приезде в Москву "Русской Мысли" предоставил я до 14-ти печатных листов, возлагая надежды на злополучную 1000; и увы: 1000 не получил; получил лишь уклончивые ответы от Брюсова, что роман мой сперва подлежит рассмотрению Струве (в моем же сознании о цензуре здесь не могло быть и речи); да, да: предпочли "Петербургу " длиннейший роман Абельдяева58; от Струве же -- получил я письмо, что "Петербург" он не может печатать в журнале; и -- даже он, Петр Бернгардович, был бы весьма опечален, если бы вообще появился роман где-нибудь: тут мне жаль стало -- Струве: отказ напечатать роман огорчил меня, с денежной стороны: обманули меня; заказали и -- отняли только рабочие месяцы, не заплатив ни гроша; мы с Асей остались почти что голодными -- с половиною "Петербурга". Считаю: роль Брюсова в этом деле отнюдь красотою не блещет59.
С этого времени к Брюсову у меня водворилось одно отношение: шапочного знакомства.
Да: грустное Рождество встретил я; все надежды на деньги исчезли: негодование Булгакова, сватавшего меня с "Русской Мыслью", не утешало меня: сочувствие сердечного, чуткого человека, когда почти нечего есть, -- что оно значит? А "Мусагет" -- не пришел мне на выручку; так мы встретили Новый Год. Тут позвал нас Иванов к себе; и мы с Асей охотно отправились к Вячеславу: на "башню".
В глухом ресторанчике
В январе в тридцатиградусный колкий мороз мы приехали в Петербург60; отправились тотчас на "башню" Иванова и оттуда поехали за вещами: в гостиницу, потому что Иванов с пленительным гостеприимством, которому противостоять невозможно, перетащил-таки нас; мы на "башне" и зажили; не изменилось ничто здесь: господствовали те же нравы; вставали, когда зажигались огни; и ложились спать -- утром.
Мне было на "башне" легко; Ася быстро сошлась с Вячеславом Ивановым; перешучивалася с ним, мотая кудрями, а он добродушно над нею подтрунивал; я любил видеть их, как они наклонялись над шахматами, забывали все в мире, -- по вечерам, на софе. Так к чаю являлся Кузмин; приходил Гумилев, в это время женившийся на поэтессе Анне Ахматовой; приходил очень часто Явойлов (Княжнин), остроумный, глубокий и тонкий; и приходил добродушный Верховский; звонился изысканный, брызжущий откровениями духовными Недоброво; стихотворениями Недоброво я тогда увлекался; являлся Скалдин; заводилась А. Н. Чеботаревская в комнатах; буйствовал словом профессор Аничков; и -- прочие: в этот приезд наиболее замечательным мне казался Недоброво; и пленял своей чуткой мудростью, пониманьем, писатель Княжнин.
Отказ Струве печатать роман "Петербург" произвел здесь сенсацию; негодовали по адресу Брюсова; и меня поддержали морально: Иванов устроил на "башне" ряд чтений моих, которые имели успех средь писателей; из присутствовавших на чтениях помню: Аничкова, Кузмина, Гумилева, Ахматову, Городецкого, гр. А. Н. Толстого (с женою), Недоброво, Княжнина, Пяста, И. В. Гессена61, С. И. Гессена; В. И., проф. Е. В. Аничков мне оказали в те дни очень дружескую поддержку, подчеркивали, чтобы я не бросал "Петербурга", что он -- настоящее, крупное произведение русской литературы; Ф. К. Сологуб, у которого с Асей обедали мы, мне сочувственно выказал солидарность, естественно негодуя на Брюсова и подчеркивая, что "Андрея Белого" подвергать цензуре -- нельзя (он впоследствии рекомендовал "Петербург" одному из издательств, какому -- не помню); забракование "Русскою Мыслью" романа уже становится "притчею во языцех" и выглядело "скандалом" оно не для меня, а для Брюсова; с той поры начинаю я получать предложения отовсюду: о на печатании "Петербурга"; поддержка Иванова и Аничкова мне давала возможность: продать "Петербург", ликвидировать денежный кризис.