Через несколько дней после тихого, уединенного разговора с В. Пястом я получаю чрез Пяста (украдкою) небольшую записку, в которой А. А. приглашает меня на свидание в небольшом и глухом ресторанчике (где-то около Таврической улицы69); я в условленные часы прихожу; ресторанчик убогий, но совершенно пустой, -- располагал нас к уюту; я вижу А. А. ждет меня; он -- единственный посетитель -- встает из-за столика: с очень приветственным жестом; одет он в просторный и скромный пиджак был, подобный тому же, в котором я видел его год назад. Он осунувшийся, побледневший, но весь возбужденный какой-то (в Москве возбуждения этого не было в нем) ко мне обратился; что-то в облике его переменилось; остались вполне лишь "глаза" (усмиренные, ясные, добрые); стиль его отношения ко мне узнавал безошибочно я: по глазам и губам; и -- потому-то в воспоминаньи о нем рисовался он мне то повернутым в профиль, то подставляющим "face". Когда нечто лежало меж нами, что нас отделяло, не видел я детских, больших голубых его глаз; мне казались они зеленоватыми, серыми, полуприщуренными; и не видел я этой пленительной, над лицом восходящей улыбки, а видел кривую улыбку; или -- надменно сомкнутые губы. Так с первого взгляда, мной брошенного на А. А., понял я, что меж нами все те же хорошие отношения и что мы бы могли разговор нагл последний в Москве продолжать, точно он был вчера. Между тем: в моей жизни свершались крупнейшие перемены; в его жизни? -- Что-то происходило с ним (я видел то). Но так уже устанавливалось между нами: события личные наших жизней не задавали теперь всей тональности встреч (прежде было не то); обстановки встреч, лиц, разделявших нас, не было; из бессмертного, непеременного центра, из "Я" в "Я" другого глядели мы, будто души, тела, оперение переживаний подсолнечных, красочность их, -- отлетели уже; и будто бы мы из-за граней сражающей смерти, из вечно засмертного (где нет ни красок, ни образов) смотрим друг на друга. Глухой ресторанчик, иль блестящий зал, Москва, Петербург или Шахматово, Европа иль Азия, или Марс, иль Сатурн -- помню много моментов меж нами, когда не имели б значенья для тем разговоров, которые мы вели, эти малые или большие перемещения места; все -- призрак: при-зрение, т.е. то, что вокруг прилипает к глазам (ресторанчик, квартира иль улица -- то, что стоит "у лица"); действительность -- действия наши -- выносят на улицу нас; но улица -- то, что стоит "у лица", что не может уйти от лица, что прилично: отличное где? Да, да: зрение есть созревание; "зрак" есть "зерно"; -- созревание -- зрение с кем-нибудь вместе; созреет лишь тот, чьи глаза отвечают глазам.
Этот скромненький ресторанчик, его желтый крашеный пол, освещаемый желтым светом, коричнево-серые стены с коричнево-серыми полинявшими шторами и с прислуживающим унылым и серым каким-то лакеем (с опущенным правым плечом и привздернутым левым), -- тот серенький ресторанчик скорей подходил к разговору, чем эти сиянские оперенья природы, или блестящая, переполненная военными зала у Палкина, где когда-то мы встретились вместе раз; стиль нашей встречи теперешней был -- стилем "страшного мира" (из третьего тома стихов); да, мы не были ныне уже дети "Божий", как когда-то нас кто-то назвал: дети "страшных лет" жизни России -- несли бремя страхов.
Мы руки пожали друг другу, поцеловались и обнялись; я сердечно благодарил А. А. за оказанную им денежную поддержку; А. А. стал отмахиваться:
-- Ты, Боря, пожалуйста не думай о возвращении денег; отдашь, когда сможешь; мне ведь осталося от отца небольшое наследство; его хватит мне... Если бы я нуждался, а ты бы мог помочь мне, то неужели же не помог бы?..
Мы сели: Блок, тихо склонившись, подробно выспрашивал об истории с "Русской Мыслью"; при упоминании о роли Брюсова в этом, он стал усмехаться:
-- Валерий Яковлевич, ну конечно же -- верен себе...
История не удивила его; А. А. Блок никогда не подвержен был склонности: переоценивать Брюсова; этой склонностью мы страдали в Москве; каюсь, я сколько раз лез из кожи вон провозглашать замечательным человеком его; и со сколькими я перессорился из-за Брюсова; в 1904 году А. А. назвал его "математиком", т. е. тем, кто измеривает и взвешивает: строчки, рифмы, размеры, способности, переживания души: примеривает и не только при-меривает, считает, рас-считывает, про-считывает и порою в метафорическом смысле об-считывает; отношение к Брюсову в нем создалось искони "ироническое"; мы, естественно, разочаровавшиеся в Брюсове после лавров, которыми мы венчали его, переходили в противоположную крайность; А. А. был спокойнее, может быть, справедливее к Брюсову; зная, на что он способен, он все-таки в пору нападок на Брюсова отмечал в нем действительность поэта и все-таки, очень незаурядного, крупного человека:
-- Да, да, -- у Валерия Яковлевича по отношению к тебе проявилась тут лишь обычная его магия -- так он сказал мне; и глаза его иронически лишь заблуждали по столикам, и застыла улыбка, как будто бы он говорил:
-- Не рассказывай: знаю, все знаю.
Более, по-моему, не понравилось ему поведение Струве; шутя, мне припомнил он мой же рассказ ему, как нас, Общество Свободной Эстетики, Брюсов, его председатель, гнал в качестве главного директора Литературно-Художественного Кружка, прижимая к груди свои руки и слезно жалуясь И. И. Трояновскому и Серову (на заседании Комитета Эстетики):