Разве так суждено меж людей?76

К этой-то стороне его жизни и относились слова его, сказанные мне в сереньком ресторанчике, когда он улыбнулся в полуобороте -- пустым столикам:

-- Из вот этого моего рассказа ты можешь сейчас заключить, что за жизнь я веду.

Он подчеркивал: в сфере стихий внешней жизни подвержен он всяким случайным опасностям, неприятностям -- вплоть... до... до заболевания; он пытался, весьма возбужденный, мне сделать понятным, естественным, почему это так, не иначе: и почему-то -- судьба его, которую он принимает смиренно; и в визге, и в свисте метели, в объятиях бесшабашного ветра слагались поверхности этой мучительной жизни (отсюда же особое тяготение к Аполлону Григорьеву); между тем: в тайниках этой жизни отслаивались огромные и чреватые мысли о новой России "дите": "В музыке мирового оркестра, в звоне струн и бубенцов, в свисте ветра, в визге скрипок -- родилось дитя Гоголя. Этого ребенка он назвал Россией" 77. Или: "Среди нас появляются бродяги... Можно подумать, что они навсегда оторваны от человечества, обречены на смерть. Но бездомность и оторванность их -- только видимость. Они вышли, и на время у них "в пути погасли очи"; но они знают веянье тишины".

Или: "Это -- ... пляска тысячеокой России, которой уже терять нечего; всю плоть свою она подарила миру и вот, свободно бросив руки на ветер, пустилась в пляс". Или: "Вот русская действительность -- всюду, куда ни оглянешься -- даль, синева и щемящая тоска неисполненных желаний" 78. Или в своей замечательной статье "О современном состоянии русского символизма " он пишет: "Так или иначе лиловые миры захлестнули и Лермонтова... и Гоголя...; еще выразительнее то, что произошло на наших глазах: безумие Врубеля, гибель Комиссаржевской; недаром так бывает с художниками сплошь да рядом, -- ибо искусство -- чудовищный... Ад; из мрака этого ада художник выводит свои образы. Так, Андрей Белый бросает в начале своей... повести... вопрос: "А небо? А бледный воздух его, сперва бледный, а коли приглядишься, вовсе черный воздух"... Но именно в черном воздухе Ада находится художник, прозревающий иные миры" 79.

Этот черный его проницающий воздух, который так естественно напутал меня в 1904 году, во время шахматовой прогулки с А. А. (в поле), -- окончательно окружил А. А. в 1912 году; голубая тишь сквозь лиловые миры тома второго стихов предвещали теперь подхождение А. А. к рубежу, к роковому порогу: к порогу, делящему душу от Духа; недаром боялся я в 1905 году погружения в лиловые отсветы его "Ночной фиалки" (разговор у него в кабинете). О тех пахнущих лилово-зеленых тонах из "Нечаянной Радости" я писал уже; цвет лиловый встречается и в статьях того времени (1906 года): "Всадник видит молочный туман с фиолетовым просветом". Или: "Узнавший это счастье будет вечно кружить по болотам... в фиолетовом тумане"... Или: "Самый страшный демон нашептывает нам теперь самые сладкие речи: пусть вечно смотрит сквозь болотный туман прекрасный фиолетовый взор Невесты".

Недаром же в 1905 году увлечение фиолетовым тоном меня за А. А. испугало: через шесть лет уже те вдыхания тона в себя у А. А. ведь исторгли горчайшую фразу о состоявшемся в нем опознании этого красочного оттенка: "Лиловые миры захлестнули и Лермонтова... и Гоголя". От них погибли: и Врубель, и Комиссаржевская.

Все это мне вспомнилось в разговоре с А. А.; и подумывал я: "Лиловые те миры завели его в ночь". Ночь казалась порогом и испытанием; припоминалися слова Минцловой о губящих нас силах; и о враге, нас губящем; я знал: увлечение А. А. Стриндбергом, автором "Ада", есть притяжение к человеку, переживающему очень родственное А. А.; этот ад и все преследующие, все черти, с ним связанные, в представленье моем объяснялись как испытание порога, откидывающего наше бренное "Я" от духовного "Я"; под влиянием этих мыслей я начал рассказывать Блоку историю моей внутренней жизни за эти последние годы: и попытался раскрыть ему мной составленный взгляд на черта, попутавшего и меня, и его, и Л. Д., и С. М. Соловьева когда-то; я попытался ему передать все события странные, происходившие со мною в то время и неизменно толкавшие меня к поискам строгого морального братства ищущих пути; я ему рассказал все, что можно, о встрече с исчезнувшей Минцловой, о руководстве ее над моими "духовными упражнениями"; передал и ее уверение, будто бы за нею стоят "посвященные"; рассказал о болезни ее и таинственном исчезновении ее; рассказал, как прощаясь со мною, оставила мне она кольцо с аметистом, сказав, что когда придут ко мне люди от Духа и вопросят о кольце, то его показав им, найду я путь Духа; я ему передал, как ждал сперва встречи я; но -- не было встречи; и я ничего уже не жду от таинственных "посвященных ". Я рассказывал много А. А. об исканиях Аси путей, о теософии, пути посвящении: словом, -- рассказ этот был моей исповедью пути пред А. А., долженствующей поддержать его, чтоб он видел, что состояние покинутости, им испытанное, -- тоска пред порогом судьбы.

А. А. слушал с глубоким вниманием, склонив голову: выслушав он сказал:

-- Да, все это отчетливо понимаю я; и для тебя, может быть, -- принимаю... А для себя -- нет, не знаю: не знаю я ничего. И не знаю: мне -- ждать, иль не ждать. Думаю, что ждать -- нечего...