Вероятно А. А., мне внимавший сочувственно и встречавший у Стриндберга те же искания, связанные с духовной наукой, потом говорил своей матери о характере моего устремления того времени, потому что М. А, Бекетова пишет: "В феврале 1912 года приехал в Петербург Б. Н. Бугаев. Саша видался
с ним не раз. Эти свидания, состоявшиеся после долгих перерывов, после многих миновавших разногласий, скрепили связь между Блоком и Белым, который тогда связал уже свою судьбу с Штейнером. Лично Блоку теософия была чужда; он писал матери: "Теософия в наше время, по-видимому, есть один из реальных путей познания мира. Недаром ей предаются самые разнообразные и очень замечательные люди во всей Европе"80.
В этих словах есть неточности; к Штейнеру я подошел только в мае; если бы в феврале кто-нибудь бы спросил меня, захотел ли бы я подойти, связал ли бы я судьбу близко с Штейнером, категорически я бы ответил: "Нет, нет!" К теософии же чувствовал склонность. И еще: с А. А. Блоком я виделся раз всего; но свидание это мне стало значительней многих свиданий: оно мне дало ключ к "Блоку" тогдашнего времени: многочасовой разговор очень много открыл мне; и верю: скрепил наши связи. Открылося раз навсегда мне, что связывало А. А. с мрачным гением Стриндберга, что диктовало стихи его третьего тома, такие, как "К музе", "Двойник", "Песнь Ада", "Идут часы, и дни, и годы", " Осенний вечер выл", " Унижение", " Демон", " На смерть младенца" и "Жизнь моего приятеля". И другие.
Между прочим А. А., наклонясь надо мной, облокачиваясь рукой на спинку убогого стула (ведь вот же, я -- помню), какого-то желтого, как полы ресторанчика, осведомлялся заботливо о течении болезни "Сережи" (С. М. Соловьева), который переживал в эти месяцы очень трудный, критический и ответственный момент личной жизни; события для него очень тяжкие так расстроили нервную систему его, что уже он три месяца находился в лечебнице Лахтина (в ней семь месяцев он отстрадал)81; даже нас не пускали к нему; я старался А. А. передать все, что знал, что до нас доходило от страдающего С. М. Соловьева; А. А. слушал меня с напряженным вниманием; и в глазах его вспыхнуло прежнее теплое чувство к любимому прежде и близкому троюродному брату; А. А. спрашивал много об Эллисе; но мы Эллиса в октябре проводили торжественно заграницу; он так собирался, как фанатический правоверный мулла собирается в Мекку: поехал он к Щтейнеру (вечер прощальный происходил у Астрова, где душой размягченному Эллису говорилися речи; пришел между прочими провожавшими и Веселовский, Ю. А.)82; с этих пор Эллис канул и больше не появлялся; не появлялся в России он; из Берлина же он посылал нам: восторженнейшие и подробнейшие описания разговоров и встреч своих с Штейнером; я описал содержание писем А. А.; он -- внимал; и потом, вдруг откинувшись и опустивши глаза, принялся очень медленно стряхивать пепел с своей папиросы; вздохнул и сказал:
-- Да, вот, -- странники мы: как бы ни были мы различны, -- одно нас всех связывает: мы -- странники; я, вот (тут он усмехнулся) застранствовал по кабакам, по цыганским концертам. Ты -- странствовал в Африке; Эллис -- странствует по "мирам иным". Да, да -- странники: такова уж судьба.
И еще усмехнулся: и мы -- замолчали: тут, грянула в совершенно пустом ресторане некстати -- машина; какой-то отчаянный марш; и лакеи, косоплечий (одно плечо свисло, другое привздернулось), подошел и осведомился, не нужно ли нам чего; кто-то там, в уголке жевал мясо; газ тусклый мертвенно освещал бледно-желтые плиты пола и серо-коричневое одеяние стен; там, за стойкой сидел беспредметный толстяк, надувал свои щеки; и вдруг выпускал струю воздуха из толстых, коричневых губ; делать нечего было ему; он -- скучал: слушал марш; и мы -- слушали тоже: молчали.
Молчание это в паршивеньком уединеннейшем ресторанчике мне казалось
-- значительным; чувствовал: Петербурга и нет; нет -- проспектов, нет тел; нет и душ; мировое пустое космическое пространство (с иллюзией ресторанчика); и в нем два сознания, духовно вперенных друг в друга: от "Я" к самосознающему я.
Мы -- молчали: А. А. мне казался, как в 1910 году -- не прямым, а каким-то в движениях раскоряченным, потерявшим всю прежнюю, изысканную, светскую стать; об утрате былого, такого блестящего вида А. А., в воспоминаниях своих повествует и Зоргенфрей83: "В дальнейшем перестал он и дома носить черную блузу; потом отрекся, кажется, и от последней эстетической черты; и вместо слабо надушенных неведомыми духами папирос стал курить папиросы обыкновенные. Правда, внешнее изящество -- в покрое платья, в подборе мелочей туалета сохранил он на всю жизнь. Костюмы сидели на нем безукоризненно и шились, по-видимому, первоклассным портным. Перчатки, шляпа "от Вотье". Но, убежден, впечатление изящества усиливалось во много крат неизменной и непостижимой аккуратностью, присущей А. А... Никогда -- даже в последние, трудные годы -- ни пылинки на свеже-выутюженном костюме, ни складки на пальто, вешаемом дома не иначе, как в расправку. Ботинки во всякое время вычищены; белье безукоризненной чистоты; лицо побрито и невозможно его представить иным..."
Сколько мы просидели с А. А. -- не упомню: но помню, что разговор перешел на мои отношения с Асей: А. А. меня спрашивал, -- что, доволен ли я путем жизни; и узнав, что доволен, как будто бы он удивился; но -- ничего не сказал.