Вместе вышли на улицу мы; была слякоть; средь грязи и струек, пятен фонарных и пробегающих пешеходов с приподнятыми воротниками (шла изморозь) распрощались сердечно мы; в рукопожатии его, твердом, почувствовал я, что сидение в сереньком ресторанчике по-особенному нас сплотило; я думал: "Когда теперь встретимся?" Знал я, что мы с Асею вырвемся из России надолго.
Запомнился перекресток, где мы распрощались; запомнилась черная, широкополая шляпа А. А. (он ей мне помахал, отойдя в мглу тумана, и вдруг повернувшись); запомнилась почему-то рука, облеченная в коричневую лайковую перчатку; и добрая эта улыбка в недобром, февральском тумане; смотрел ему вслед: удалялась прямая спина его; вот нырнул под приподнятый зонтик прохожего; и -- вместо Блока: из мглы сырой ночи бежал на меня проходимец: с бородкою, в картузе, в глянцевых калошах; бежали прохожие; проститутки стояли; я думал: "Быть может, вот эта вот подойдет к нему..."
Мне захотелось остаться совсем одному; не хотелось на "башню", к интересным речам Вячеслава Иванова, думалось: будет расспрашивать он:
-- Ну где же ты был? Что ты видел?
Тут неожиданно очутившись пред чайной, свернул я в нее; и -- спросил себе чаю: и не прошло получаса, как старый картузник, богоискатель, уже за меня зацепился; возник разговор между нами; картузник меня угостил: поднес водки; и не позволил платить; подчинился я: выпил; и на прощание: облобызались мы.
Возвращаясь на "башню", я все вспоминал о судьбе А. А.; чувствовалось, что трагедия, о которой в литературных и поэтических кругах говорить бесполезно, подкралась к А. А., что стоит у "порога" он. Между тем: кажется в этом году был А. А. исключен из тогда лишь сформированного "цеха поэтов" 84: за непоявление в "цехе поэтов" Без уважительных причин (а может быть, произошло это годом ранее).
"Любовь и Россия" в третьем томе у Блока
Примиреньем кончается второй том стихов Блока иль символическим браком Елены и Фауста; рождается ныне дитя их -- стремление, Эвфорион85, пыл; и об этом стремленьи поэт говорит:
Их тайный жар тебе поможет жить.
Это есть жар пылающих строчек, -- тот жар, о котором иные из нас говорили: "цыганщина"; но не "цыганщина" это, а жар жизни Блока.